Они чокнулись.

— За охоту.

Геринг отрезал кусок хлеба, намазал маслом.

— Ты сегодня стрелял хорошо. Один выстрел — чисто в шею. Но видел, как я работал? Это не случайность. Я тренируюсь каждый месяц. Егеря выпускают кабанов, я стою и отрабатываю. Иногда по десять голов за утро. Главное — не торопиться. Прицел — и дыхание. Выдох — и спуск.

Ланге кивнул, отхлебнул вина.

— Я заметил. Вы даже не поднимали локти высоко. Всё тело поворачивалось, как на шарнире.

— Именно. Тело работает, а не только руки. В воздухе стрелять сложнее, но здесь — на земле — можно позволить себе точность. А помнишь, как я картечью добил того, что на тебя шёл? Двадцать метров. Веер — и всё.

— Помню. Если бы не вы, он мог бы дойти до меня.

Геринг рассмеялся.

— Не дошёл бы. У меня всегда второй ствол наготове. Но приятно слышать, что ты заметил.

Принесли жаркое — кабанятину, запечённую с яблоками, луком и тимьяном. Мясо было розовым внутри, сочным. Геринг отрезал толстый ломоть, положил себе и Ланге.

— Попробуй. Это из молодого самца. Мясо нежное, без запаха. Я всегда говорю егерям — не перекармливать старых секачей. От них потом тянет мускусом.

Ланге откусил. Мясо действительно таяло во рту, с лёгкой кислинкой от яблок.

— Отлично. Лучше, чем в любом ресторане Берлина.

Геринг налил ещё вина, потом перешёл на шнапс — домашний, из лесных ягод.

— После мяса шнапс идёт лучше всего. Очищает вкус.

Они пили маленькими глотками. Разговор тёк неспешно.

— Ты когда-нибудь охотился на зубра? — спросил Геринг.

— Нет. Только читал про это.

— Это зверь. Полторы тонны живого веса. Я стрелял одного — пуля попала в сердце, а он ещё сто метров шёл. Потом упал как подкошенный. Хочу сделать заповедник. Самый большой в Европе. Будут бизоны, олени, лоси. И никаких браконьеров.

Ланге кивнул.

— Хорошая идея. Природа должна оставаться.

Геринг откинулся на спинку стула, закурил сигару.

— Знаешь, Ланге, иногда я думаю: вся эта политика, совещания, мундиры — это временно. А лес — навсегда. Здесь я чувствую себя дома. Здесь нет лжи, нет интриг. Только ты, ружьё и зверь.

— Понимаю. В лесу всё просто.

Они продолжали есть — теперь уже десерт: торт с лесными ягодами и сливками. Геринг рассказывал про свои старые охоты — в Померании на лосей, в Альпах на горных козлов. Ланге слушал, иногда вставлял пару слов про свои поездки в Шварцвальд.

После обеда они вышли на террасу. Солнце палило нещадно. Внизу, у озера, плавали утки. Геринг указал на дальнюю опушку.

— Там ещё кабаны. Завтра утром можем повторить. Только теперь ты возьмёшь мой дриллинг. Посмотрим, как справишься.

Ланге улыбнулся.

— С удовольствием. Только если не придётся потом объяснять, почему я промазал.

Геринг хлопнул его по спине.

— Не промажешь. Я научу.

Они стояли так ещё долго — курили сигары, смотрели на лес. А Ланге уже прокручивал в голове, чтобы все его планы реализовались успешно.

14 июня 1938 года.

Утреннее солнце уже полностью осветило широкие прямые проспекты Вашингтона, когда четырёхмоторный пассажирский самолёт китайской делегации, преодолевший огромный путь через Тихий океан с несколькими промежуточными посадками, плавно опустился на бетонную полосу аэродрома Боллинг-Филд, расположенного прямо у берега реки Потомак. Температура воздуха приближалась к двадцати восьми градусам по Цельсию, влажность ощущалась сразу, как только открыли дверь самолёта, но небо оставалось совершенно чистым — только несколько высоких перистых облаков медленно плыли на запад. Лёгкий ветер с юго-запада приносил запах речной воды, свежескошенной травы с прилегающих к аэродрому полей и слабый аромат авиационного бензина от стоявших неподалёку машин.

Главная артерия города — Пенсильвания-авеню — тянулась ровной широкой лентой от Капитолия к Белому дому. Шесть полос движения, по обеим сторонам которых росли высокие вязовые и клёновые аллеи, уже полностью покрытые густой летней листвой. Коннектикут-авеню и Массачусетс-авеню уходили в более спокойные, жилые и дипломатические кварталы, где особняки посольств чередовались с аккуратными кирпичными таунхаусами конца XIX — начала XX века.

Национальный молл — огромная зелёная полоса длиной почти три километра — соединял Капитолий с Мемориалом Линкольна. По обе стороны от него высились здания Смитсоновского института, недавно открытая Национальная галерея искусств, строгие фасады комплекса Федерального треугольника — семи административных зданий, построенных в последние годы для размещения расширяющегося государственного аппарата.

Улицы были заполнены движением. Автомобили — преимущественно чёрные и тёмно-зелёные модели Ford, более обтекаемые Chevrolet Master Deluxe, Plymouth Roadking с хромированными решётками радиаторов — ехали плотными потоками. Трамваи новой серии PCC — блестящие, с округлыми формами кузова — шли по рельсам с интервалом в пять-семь минут. Пешеходы спешили по делам: мужчины в двубортных костюмах-тройках серого, тёмно-синего или коричневого цвета, с жилетами, галстуками в мелкий горошек или тонкую полоску, в фетровых федорах или лёгких панамах. Женщины носили платья длиной чуть ниже колена, с поясами, подчёркивающими талию, блузки с жабо или бантами, шляпки-колокольчики с маленькими вуалетками или перьями.

На углах улиц стояли мальчишки-разносчики газет в кепках и коротких штанах, выкрикивая заголовки утренних выпусков: «Рузвельт выступил по вопросу нейтралитета!», «Китай продолжает прежнюю политику — в Конгрессе обсуждают кредиты!». Многие прохожие держали в руках свежие номера Washington Evening Star, Washington Post, New York Times — газеты с подробными репортажами о европейской политике, о новых программах помощи фермерам и строительства дорог по всей стране.

Кортеж из пяти чёрных лимузинов Packard и одного Cadillac, предоставленных Государственным департаментом, ждал прямо у трапа самолёта. Полицейские мотоциклисты в белых шлемах и кожаных крагах встали по бокам колонны. Машины двинулись по Суитленд-паркуэй, затем по Индепенденс-авеню, мимо монумента Вашингтону — белого обелиска высотой сто шестьдесят девять метров, — потом свернули на Четырнадцатую улицу и далее на Коннектикут-авеню.

Отель Mayflower, выбранный для размещения китайской делегации, стоял на углу Коннектикут-авеню и Лафайет-сквер. Шестиэтажное здание в стиле боз-ар, построенное в 1925 году, имело фасад из светлого известняка с колоннами коринфского ордера, огромными окнами венецианского типа и балконами с коваными перилами. Вестибюль поражал размерами: там был мраморный пол с геометрическим мозаичным узором, двенадцать массивных хрустальных люстр, стены обшиты панелями красного дерева, в центре — фонтан с бронзовой статуей нимфы. Коридорные в тёмно-красных униформах с золотыми галунами и белыми перчатками встречали гостей у лифтов Otis — самых современных в городе, с зеркальными стенами и мягкими сиденьями внутри кабин.

Делегации предоставили президентский люкс и примыкающие номера на пятом этаже. Главная спальня Чэнь Гофу выглядела так: большая кровать с балдахином из тёмно-зелёного бархата, письменный стол из красного дерева с кожаной столешницей, два глубоких кожаных кресла у камина, на котором уже лежали аккуратно сложенные свежие газеты. Ванная комната отделана белым кафелем и чёрным мрамором, ванна стояла на бронзовых львиных лапах, душ с несколькими насадками, телефонный аппарат прикреплён к стене. Из окон открывался вид на Лафайет-сквер: в центре — конная статуя генерала Лафайета, вокруг — особняки дипломатов, густые деревья и вдалеке — Белый дом с развевающимся американским флагом на крыше.

Чэнь Гофу переоделся в свежий тёмно-синий костюм-тройку с партийным значком Гоминьдана на лацкане, прошёлся по номеру, проверил работу телефона, осмотрел стопку подготовленных документов на столе. Остальные члены делегации — военный советник в звании генерал-майора, двое чиновников министерства финансов, три переводчика, два корреспондента Центрального информационного агентства — расположились по соседним комнатам. В холле отеля уже собрались американские журналисты из Associated Press, United Press и газет Херста — с блокнотами, фотоаппаратами Leica и Graflex на штативах.