Марко остановился. Подчеркнул последнюю строчку дважды.

Если сумка была действительно пуста — зачем кто-то стал бы убивать свидетелей? Если в ней что-то лежало — значит, Бьянкини забрал это сам. Других вариантов нет. Те несколько минут, пока он стоял один у тела, пока патрульные ещё не подъехали, — этого времени хватило бы, чтобы переложить пачку банкнот, документы или что угодно небольшое за пазуху или в карман кителя.

Он отложил карандаш. Теперь вопрос звучал по-другому: если Бьянкини забрал содержимое — почему он до сих пор здесь? Почему каждый вечер сидит в одной и той же забегаловке, пьёт граппу и арак, расплачивается так же, как раньше? Почему не пытается исчезнуть? Или он ждёт, пока всё утихнет? Или сумма оказалась меньше, чем ожидалось? Или он вообще не знает, что с этим делать?

Марко встал, прошёлся по кабинету два раза. Остановился у карты. Провёл пальцем от переулка к дому Бьянкини.

К одиннадцати часам вернулся Риччи с коротким сообщением.

— Вчера Бьянкини был у Франческо до одиннадцати пятнадцати. Выпил три граппы, два арака. Расплатился как всегда — без сдачи. Повернул в сторону дома. Соседка слышала хлопок двери в одиннадцать сорок пять. Утром в семь он вышел на службу. Выглядел обычно.

Марко записал время.

— Окно ночью есть. Но патрули теперь ходят чаще. Если он куда-то ходил — должен был кого-то встретить.

— Возможно, никуда не уходил, — ответил Риччи. — Просто вернулся и лёг спать.

Марко кивнул.

— Проверь ещё раз: не замечал ли кто-нибудь его на северной дороге после одиннадцати. Не патрульные — местные. Ночной торговец, носильщик, кто угодно, кто мог быть на улице.

Риччи ушёл. Марко сел обратно. Он смотрел на карту долго, пытаясь увидеть то, чего пока не было видно. Фарах Ибрагим оставался последним неизвестным. Жена Мусы видела его в переулке до перестрелки. Если Фарах организовывал всё — то где он сейчас? Если Бьянкини забрал деньги — то зачем убивать остальных?

День прошёл в рутине: подписи под рапортами, разговоры с патрульными, проверка списков грузов из Массауа. Но мысли всё время возвращались к одному человеку.

В шестнадцать тридцать дверь открылась резко. Риччи вошёл быстро, лицо красное, дыхание сбившееся.

— Нашли тело. За старой линией колючек, там, где раньше стояли британские бараки. Высокий сомалиец. Шрам на лице. Убит ножом в сердце. Один точный удар — и всё. Тело пролежало не меньше суток, скорее полтора.

Марко медленно поднялся.

— Фарах Ибрагим.

— Да. Патрульные опознали по приметам. Соседи из северного квартала подтвердили. Это он.

Марко подошёл к карте. Поставил очередную точку — далеко на северо-востоке, за городской чертой.

— Когда обнаружили?

— В девять двадцать утра. Дети гоняли коз, одна забежала в заросли. Они полезли за ней и там увидели тело.

— Оружие рядом с телом было?

— Только этот нож в груди. Карманы пустые. Одежда на спине разорвана — тело тащили по земле метров тридцать-сорок.

Марко смотрел на новую точку.

— Кто мог это сделать? — спросил Риччи.

— Тот же, кто убрал тех, кто был в тот вечер с Бьянкини. Тот, кто убирает всех, кто мог знать правду.

Марко вернулся к столу.

— Фарах был последним, кого мы считали организатором. Если он мёртв — это всё меняет. Значит, он тоже был лишь звеном. Пешкой. Как и остальные трое.

Риччи кивнул.

— Тогда кто остаётся наверху?

— Не знаю. Но из тех, кто связан с этими людьми, остался только Бьянкини. Единственный, кто стоял у тела. Единственный, кто осматривал сумку.

Марко взял список рабочих со склада. Двенадцать имён.

— Надо пройтись по ним. Неофициально. Не спрашивать про убийства. Спрашивать про ночные смены. Кто просил подменить. Кто брал лишние часы. Кто вдруг стал избегать остальных после той ночи. Кто перестал приходить в забегаловку.

Риччи записал.

— Разделим?

— Да. Шесть тебе, шесть мне. Начинаем завтра с утра.

— А Бьянкини?

— За ним смотрим дальше. Круглые сутки, но незаметно. Где бывает после службы. С кем говорит. Если начнёт тратить больше обычного — надо обратить внимание.

Риччи вышел. Марко остался у карты.

К вечеру пришёл сержант Паоло.

— Господин лейтенант, в ночь, когда, видимо, убили Фараха, патрульная машина проезжала по северной дороге дважды. Они говорят, что было тихо и они никого не видели. Ни пеших, ни повозок.

Марко записал.

— Спасибо.

Сержант вышел. Марко сидел до полуночи. Перечитывал рапорты. Смотрел на карту. Писал вопросы на отдельных листах:

Что лежало в сумке? Сколько это могло стоить? Зачем убивать свидетелей, если Бьянкини забрал всё сам? И почему тогда не трогают Бьянкини? Почему он не уехал? Ждёт ли он, пока подозрения утихнут? Или он ждёт кого-то ещё?

Он сложил листы в стопку. Убрал в ящик. Потом взял карманную карту, провёл на ней линию от дома Бьянкини к северной переправе. Потом от переправы к месту, где нашли Фараха.

Он убрал карту в карман кителя. Лёг на кровать, не раздеваясь. Лежал с открытыми глазами. Город за окном затих. Марко закрыл глаза. Завтра будет новый день. Утром надо будет поговорить с рабочими. Наблюдать за Бьянкини.

Он знал: доказательств нет. Есть только цепочка смертей. И нет гарантии, что эти смерти не продолжатся.

Июнь 1938 года. Аддис-Абеба.

Луиджи Бьянкини вышел из штаба в половине седьмого вечера. Небо уже потемнело в верхней части, но жара ещё не ушла — воздух оставался тяжёлым и влажным, словно в нём развели пар от кипящей воды. Он поправил ремень кобуры и пошёл привычным маршрутом: мимо здания почты, затем через площадь с высохшим фонтаном, потом направо, где начинались узкие улицы с глиняными заборами.

Всё делал так же, как в последние дни. Старался вести себя так, будто с ним ничего не произошло. Остановился у лотка с жареными бобами, купил горсть в бумажном кульке, съел несколько штук и пошёл дальше. Прошёл мимо двух патрульных — кивнул им, те ответили коротким движением руки. Всё было привычно. Он оставался на виду, стараясь не вызывать подозрений.

В забегаловке «У Франческо» появился без четверти восемь. Сел за свой привычный столик в углу — спиной к стене, лицом ко входу. Франческо кивнул и поставил перед ним стопку граппы, даже не спрашивая, что он будет заказывать. Луиджи выпил первую медленно, держа стакан двумя пальцами. Вторую — уже быстрее. К половине девятого подсели двое лейтенантов. Разговор шёл на много раз обговорённые темы: жалобы на жару, обещания из Рима, которые не выполнялись, и старый анекдот про новобранца, который перепутал патроны с гвоздями. Луиджи вставлял короткие реплики, иногда усмехался в нужных местах. Никто не заметил, что он почти не пьёт — только делает вид. Стакан опускался к губам, но уровень жидкости почти не менялся.

В десять минут одиннадцатого лейтенанты ушли. Луиджи остался. Заказал арак. Выпил только половину, оставил стакан на столе. Расплатился ровно той же суммой, что и всегда, — оставил несколько монет без сдачи. Поднялся, кивнул Франческо и вышел на улицу.

Ночь была уже не такой жаркой, но всё ещё тёплой и безветренной. Фонари, как всегда, горели через два дома на третий, и никто не пытался это исправить. Он повернул налево, в сторону своего дома. Прошёл мимо переулка, где произошла та история со стрельбой, не замедляя шага. Позади послышались шаги — не громкие, но отчётливые. Кто-то шёл в том же направлении, держа дистанцию метров тридцать пять — сорок. Луиджи продолжал идти как ни в чём не бывало, не оборачиваясь. Дошёл до поворота, где дорога сужалась между двумя высокими заборами. Здесь пахло пылью, а под ноги ложились сухие пальмовые листья.

Шаги за спиной не пропадали. Наоборот, стали чуть ближе.

Луиджи дошёл до середины отрезка между двумя фонарями. Остановился. Повернулся. Впереди, метрах в тридцати, стоял человек. Абиссинец среднего роста, в тёмной рубахе. Лицо в тени. Руки опущены вдоль тела.