Я остановилась.

Зал был… невероятным. Ряды красных бархатных кресел уходили вверх, к балконам. Сцена - огромная, залитая светом. И в центре сцены - рояль.

Чёрный. Блестящий. Steinway.

Я подошла к нему как заворожённая.

Провела пальцами по крышке. Гладкая, прохладная. Идеальная.

- Можете порепетировать, - сказала девушка. - У вас двадцать минут.

Она ушла.

Я осталась одна.

Одна - в огромном пустом зале. С роялем, который стоил больше, чем вся моя жизнь.

Села на банкетку. Подняла крышку. Положила пальцы на клавиши.

Закрыла глаза.

И начала играть.

Шопен.

Ноктюрн ми-бемоль мажор.

Первые ноты упали в тишину зала - тихие, нежные. Как первые капли дождя. Как первые слова признания.

Рояль отзывался на каждое моё прикосновение. Звук был чистым, глубоким, живым. Он заполнял пространство, поднимался к потолку, отражался от стен.

Я играла - и думала о Питере. О своей комнате на Васильевском, о старом рояле, который остался в папиной квартире. О маме, которая слушала меня, сидя на диване с чашкой чая. О прошлой жизни, которая казалась теперь такой далёкой.

Мелодия становилась сложнее, глубже. Пальцы летали по клавишам - сами, без усилий. Я знала этот ноктюрн наизусть. Могла сыграть его с закрытыми глазами, во сне, в любом состоянии.

Но сейчас - сейчас он звучал иначе.

Потому что я думала о нём.

О том, как он стоял в дверях школы искусств и слушал. О том, как сказал: «Ты потрясающая». О том, как смотрел на меня - так, будто я была чем-то невероятным.

«Дебюсси. "Лунный свет". Ты играла, и я не мог уйти».

Враньё. Всё было враньём.

Но музыка - музыка была настоящей.

Я доиграла последний аккорд. Звук повис в воздухе - долго, звеняще.

И услышала аплодисменты.

Я вздрогнула. Открыла глаза.

В зале сидела женщина. Пожилая, элегантная. Седые волосы уложены в идеальный пучок. Строгий костюм. Жемчужное ожерелье.

Она хлопала - медленно, одобрительно.

- Прекрасно, - сказала она по-английски. Голос был низким, мелодичным. - Просто прекрасно.

Я встала. Поклонилась машинально.

- Спасибо.

Женщина поднялась со своего места. Подошла к сцене.

- Вы из России?

- Да.

- Шопен в ваших руках звучит так, будто вы понимаете его душу. - Она смотрела на меня внимательно. - Не просто играете ноты, а чувствуете каждую из них.

Я не знала, что ответить.

- Я Мин Со Ён, - представилась она. - Член жюри. Профессор Сеульского университета искусств.

- Очень приятно.

- Мне тоже. - Она улыбнулась. - Удачи вам завтра, мисс Валевская. Хотя мне кажется - удача вам не понадобится.

Она кивнула и ушла - грациозная, прямая, как балерина.

А я осталась стоять на сцене и думать о том, что, может быть - может быть - всё будет хорошо.

Вечер я провела в номере.

Заказала ужин в номер - какой-то суп с лапшой, рис, овощи. Поковыряла палочками, почти не чувствуя вкуса.

Позвонила маме.

- Ева! - её голос был таким родным, таким тёплым. - Как ты? Как Сеул? Как отель?

- Всё хорошо, мам. Отель шикарный. Сеул красивый. Репетиция прошла нормально.

- Ты поела?

- Да.

- Выспалась?

- Более-менее.

- Ева. - Мамин голос стал серьёзнее. - Ты как? По-настоящему?

Я молчала.

- Мам, я в порядке.

- Не ври мне, Ева Валевская.

Я улыбнулась. Она всегда знала, когда я вру.

- Странно быть здесь, - сказала я наконец. - В его городе. Везде его лицо. На плакатах, на экранах. В такси его песня играла.

- Ты видела его?

- Нет. И не хочу.

Мама помолчала.

- Ева. Если ты его встретишь - что сделаешь?

- Не знаю. - Я сглотнула. - Пройду мимо, наверное.

- Правда?

- Нет. - Голос сорвался. - Не знаю, мам. Я не знаю.

- Детка. - Мамин голос был мягким. - Что бы ни случилось - помни: ты там ради музыки. Ради себя. Ты заслужила это место. Ты - невероятно талантлива. И никакой мальчик - даже самый красивый, даже самый знаменитый - не стоит того, чтобы ты забывала об этом.

Я вытерла слёзы.

- Спасибо, мам.

- Я люблю тебя. Мы с Сергеем болеем за тебя. Ты справишься.

- Я тоже тебя люблю.

Я повесила трубку.

И долго сидела у окна, глядя на ночной Сеул.

Завтра. Завтра всё решится.

День конкурса начался с дождя.

Я проснулась от стука капель по стеклу. Серое небо, низкие облака, город внизу - размытый, тусклый.

Плохой знак?

Или хороший?

Я не верю в знаки. Но почему-то вспомнила тот день на горе. Тоже был пасмурно. И я врезалась в него. И всё изменилось.

Хватит.

Встала. Душ. Завтрак - овсянка, фрукты, кофе. Без аппетита, но надо.

Потом - платье.

Я привезла его из Южно-Сахалинска. Единственное по-настоящему красивое платье, которое у меня было. Синее, простое, до колен. Мама купила его мне на выпускной из музыкальной школы, три года назад.

Надела. Посмотрела в зеркало.

Ничего особенного. Но - достойно.

Волосы собрала в низкий пучок. Несколько прядей выбились - как всегда. Мои безумные кудри никогда не слушались.

Макияж - минимальный. Тушь, немного румян, прозрачный блеск для губ.

Я смотрела на себя в зеркало и думала - это я. Ева Валевская. Девятнадцать лет. Пианистка. Финалистка международного конкурса.

Я могу это сделать.

Я должна это сделать.

В культурном центре было многолюдно.

Журналисты с камерами, фотографы, люди в вечерних нарядах. Вспышки, голоса, музыка из динамиков.

Я прошла через толпу к служебному входу. Показала бейджик. Меня пропустили.

За кулисами - другие участники. Тридцать человек со всего мира. Японцы, китайцы, корейцы, европейцы, американцы. Все нервничали. Кто-то разминал пальцы, кто-то закрывал глаза и дышал, кто-то шептал что-то себе под нос.

Я нашла свой номер - семнадцать - и села в угол.

Закрыла глаза.

Представила клавиши. Чёрные, белые. Гладкие под пальцами.

Представила музыку. Шопен. Ноктюрн.

Представила, как играю. Как звук заполняет зал. Как люди слушают, затаив дыхание.

Только это. Только музыка.

Ничего больше.

- Номер один, приготовьтесь!

Я открыла глаза.

Началось.

Участники выходили один за другим.

Я слушала их игру через динамики в гримёрке. Кто-то играл Листа. Кто-то - Рахманинова. Кто-то - того же Шопена, что и я, но другие произведения.

Все были хороши. Очень хороши.

Но я не позволяла себе бояться.

Страх - враг музыканта. Страх сковывает пальцы, затуманивает разум, убивает чувство.

Я не боялась.

Я ждала.

Номер пятнадцать. Номер шестнадцать.

- Номер семнадцать, приготовьтесь!

Я встала.

Прошла к кулисам.

Впереди - сцена. Свет. Рояль.

Зал - полный. Сотни людей. Камеры. Журналисты.

Где-то там - жюри. Мин Со Ён и другие.

Где-то там - моя судьба.

- Номер семнадцать. Ева Валевская. Россия.

Голос ведущего разнёсся по залу.

Я вышла на сцену.

Свет ударил в глаза.

Я остановилась на мгновение, привыкая. Зал - огромный, тёмный - молчал. Сотни глаз смотрели на меня.

Рояль ждал.

Я подошла к нему. Провела пальцами по крышке - как вчера, как всегда. Мой ритуал. Моё «здравствуй».

Села на банкетку. Поправила платье. Положила руки на колени.

Закрыла глаза.

Вдох. Выдох.

Всё исчезло. Зал, люди, камеры. Остались только я и рояль.

Я подняла руки.

И начала играть.

Первые ноты - тихие, нежные.

Как дыхание. Как шёпот. Как прикосновение.

Я играла, и мир растворялся.

Шопен писал этот ноктюрн, когда любил. Когда страдал. Когда не мог быть с той, кого хотел. Вся его боль, вся нежность, вся надежда - в этих нотах.

Я понимала его.

Теперь - понимала.

Мелодия росла, ширилась. Пальцы летали по клавишам - сами, без усилий. Я не думала о технике, о правильности, о жюри. Я просто чувствовала.