Мне стало не по себе.

— Линь Юэ, — тихо произнес он.

И то, как он сказал мое имя, заставило меня замереть сильнее, чем его ладони на моих глазах.

— Я не знал, что мне принесет знакомство именно с тобой. А оно тоже принесло мне кризис.

Я не шевелилась, даже дышать старалась тише. Он усмехнулся.

— Когда я гнался за тобой в том лесу, я думал, что веду охоту. Что передо мной еще одна демоница, еще одна тварь, чья кровь прольется на землю, и мир станет чуть чище. А потом ты осталась жива, стала проводником и нашим спасением. И с каждым днем все, в чем я был уверен, трещало сильнее.

Я сглотнула.

— Вэнь Чжэнь... прошу...

Он покачал головой.

— Дай сказать. Это важно.

Вот уж нет, этого я боялась больше всего. Когда он говорил так, словно каждое слово отдирал от собственной плоти, я понимала: если сейчас его перебить, потом он спрячется за своим молчанием так крепко, что и мечом не расковыряешь.

Я опустила руки и только кивнула.

Он продолжил:

— Ты показала мне, что нельзя судить о демонах так просто. Что нельзя делить мир, как ткань на белую и черную половину, а все серое выбрасывать как ненужное. Ты показала мне, что в твоем мире есть не только зло, но и дом, семья, дети, долг, выбор. — Он посмотрел туда, где за окнами двигались тени хулицзин. — И это страшит меня.

Вот теперь мне стало по-настоящему холодно.

— Перед входом в Диюй? — спросила я едва слышно.

— Перед входом в Диюй, — подтвердил он. — Перед тем, что ждет меня там. Перед тем, что ждет... нас. Теперь я буду гораздо сильнее стараться вернуться оттуда.

Он так легко об этом рассуждал.

— Не ходи, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Я шагнула к нему, почти вплотную, и повторила, уже тверже, хотя голос предательски дрожал: — Не ходи в Диюй, Вэнь Чжэнь. Пожалуйста.

— Линь Юэ...

— Оттуда люди не возвращаются, — Я вцепилась пальцами в его одежду, чувствуя под тканью тепло его груди, ровные удары сердца, которое, быть может, скоро остановится навсегда. — Ты не понимаешь, там не просто опасно. Там правят те, кто старше самих гор. Там нет справедливости, нет чести, нет правил, по которым ты привык сражаться. Ты войдешь и не выйдешь. Я знаю.

Генерал смотрел на меня сверху вниз, совсем не испытывал страха.

— Хорошо, если я не пойду? — спросил он негромко. — Если развернусь сейчас, сяду в лодку и уплыву обратно в человеческие земли? Что тогда?

Я открыла рот и закрыла. Потому что ответ был слишком очевидным, и мы оба его знали.

— Тогда проклятие сожрет тебя, — прошептала я. — Ты станешь демоном уже очень скоро.

— Значит, у меня нет выбора, — сказал он. — Ты сама это не так давно подтвердила. Сама сказала, что это не мой путь.

— Не твой, — Я почти закричала, — но мы можем бежать. Твои друзья тебя за это не осудят. Уйдем в горы, в леса, за край света. Я спрячу тебя, я помогу освоиться с новой природой. Обучу тебя всему, и ты не принесешь никому вреда. У нас будет время, ты останешься жив.

Он медленно поднял руку и коснулся моей щеки. Ладонь была теплой, шершавой, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Линь Юэ, ты так переменчива. А ты справишься с тем, чтобы смотреть, как я умираю? — спросил он тихо. — Ты будешь забирать мою тьму, а я буду слабеть, и однажды ты поймешь, что во мне не осталось ничего, кроме пустой оболочки. Я перестану уважать себя, а ты тогда будешь жалеть, что не отпустила меня. Ты сама себе это простишь?

Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут предательские, соленые слезы.

— Я не хочу тебя терять, — я всхлипнула. — Не сейчас, не так.

— И не потеряешь, — погладил он меня по голове. — Потому что я вернусь.

Он смотрел на меня с такой спокойной, непоколебимой уверенностью, что на миг я почти поверила.

— Откуда ты знаешь? — спросила я хрипло.

— Потому что раньше мне не для кого было возвращаться. — Он убрал прядь волос с моего лица, заправил за ухо. — А теперь есть.

— Вэнь Чжэнь...

— Я не знаю, смогу ли победить, — признался он. — Но я знаю, что буду пытаться до последнего. И не ради славы, и не ради того, чтобы снять проклятие. Ради того, чтобы вернуться к тебе. Ты изменила меня, Линь Юэ. Не проклятие, не годы скитаний, не охота на демонов.

— А если не получится? — не унималась я. — Если демоны убьют тебя?

— Значит, я умру, зная, что ты была права, и что я не всесилен. — Он взял меня за руки, сжал так крепко, что захрустели пальцы. — Но я не верю в это. Если такая, как ты, верит в меня, значит, я чего-то стою.

Я разрыдалась, уже не стесняясь.

— Ты дурак, Вэнь Чжэнь. Настоящий, безнадежный дурак.

— Твоя правда, — согласился он. — И я хочу, чтобы ты знала...

— Что? — выдохнула я.

— Что если я вернусь... — Он глубоко вздохнул, будто собирался с духом для самого трудного боя в своей жизни. — Я хочу взять тебя в жены.

Мир вокруг перестал существовать. Я слышала только стук собственного сердца.

— Ты... — голос сел, я прокашлялась. — Ты предлагаешь мне замужество? Здесь? На пороге Диюя?

— Лучшего места я не нашел, — в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на смущение. — И времени у нас в обрез. Ты же сама говорила, что мне почти ничего не осталось. Я не хочу уходить, не сказав этого.

— Сказав чего? — прошептала я, хотя уже знала ответ.

Он прижал меня к себе так внезапно и так крепко, что я ударилась грудью о его доспехи и выдохнула от неожиданности. Его рука легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, и он склонился к моему уху так близко, что я чувствовала тепло его дыхания.

— Я люблю тебя, Линь Юэ, — сказал он тихо, почти беззвучно, но каждое слово врезалось в мою память как клеймо. — Маленькая, упрямая, язвительная хулицзин. Слишком добрая для демона и слишком опасная для человека. Я люблю тебя, и если я вернусь, я сделаю тебя своей женой. Если ты, конечно, согласишься.

Я не могла говорить. Слова застряли где-то в горле комком слез и невысказанной нежности. Как теперь смотреть на его уход? Я смогу его отпустить?

В следующий миг его губы накрыли мои. Это не было похоже на тот поцелуй у реки, прерванный, торопливый, украденный у праздника. И не на тот, в комнате постоялого двора, сонный, тягучий, полный невысказанных сомнений. Это точно было прощанием. И обещанием.

Он целовал меня так, будто хотел запомнить вкус моих губ навсегда. Медленно, глубоко, с какой-то отчаянной, почти болезненной нежностью. Его пальцы сжимали мои плечи, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда.

Я отвечала. Вцепилась в его одежду, встала на цыпочки, забыв о достоинстве, о лисьей гордости, о том, что нас могут увидеть из окна. Мне было все равно. Пусть смотрят, пусть знают. Настоящую, живую, такую, что разрывает грудную клетку изнутри.

— Я вернусь, — шепнул он мне в губы. — Клянусь.

Глава 15. Вэнь Чжэнь

Он проснулся за час до рассвета.

В доме хулицзин было тихо. Настолько тихо, как бывает только на границе миров, когда даже цикады устают стрекотать, и один ветер шевелит бамбук за стенами.

Вэнь Чжэнь лежал на циновке, глядя в потолок, и считал удары собственного сердца. Ровные, спокойные, пока еще человеческие.

Рядом, свернувшись в тугой клубок, спал Мао Сяо. Кот, вопреки обыкновению, не храпел и не ворочался, изредка подергивал ушами, будто ловил во сне невидимых мышей. На соседних циновках, укрывшись одним одеялом на двоих, спали Суань Кун и Лань Чжэ. Воительница прижималась спиной к груди культиватора, и ее лицо, обычно такое суровое, во сне разгладилось, стало почти беззащитным. Суань Кун обнимал ее за талию, и его пальцы даже в забытьи лежали на рукояти кинжала — привычка, въевшаяся в плоть.Когда они стали парой?

Цзян Тан спал отдельно, раскинувшись на циновке, как морская звезда, и что-то бормотал во сне. Вэнь Чжэнь разобрал только одно слово: "матушка". Уголки его губ дрогнули. Даже этот повеса, этот вечный шут, носивший маску легкомыслия как доспех, даже он тосковал по дому, которого у него больше не было.