А за тонкой бамбуковой ширмой, в комнате, отведенной для женщин, спала Линь Юэ.
Вэнь Чжэнь не видел ее, но знал, она там. Чувствовал ее присутствие каждой клеткой, как чувствуют старики приближение грозы по ломоте в костях. Ее дыхание было ровным, тихим, почти неразличимым. Она же лиса, всегда шепчет. Но он ее слышал. Он научился слышать ее за многие дни пути.
"Если я разбужу ее сейчас, — подумал он,— она не отпустит. Она будет уговаривать, спорить, плакать. Или, что хуже, соберется и пойдет со мной. А я не могу взять ее туда. Не могу смотреть, как она умирает из-за меня. Она об этом молила" .
Он медленно сел, стараясь не скрипеть циновкой. Оделся в темноте — привычное дело, годами отработанное в походах. Проверил меч, проверил кинжал за голенищем сапога. На поясе висел маленький холщовый мешочек с сонными травами. Он собрал их еще в Сяньци, у старого наставника, на всякий случай. Тогда он не знал, зачем они ему. Но вед пригодились.
Он подсыпал щепотку в кувшин с водой, стоявший у очага. Этого должно было хватить до полудня. Может, до вечера. Достаточно, чтобы он успел уйти далеко. Достаточно, чтобы его друзья и Линь Юэ не бросились за ним сразу, как проснутся.
Вэнь Чжэнь задержался на мгновение у ширмы, отделявшей его от хулицзин. Ее силуэт угадывался в предрассветных сумерках. Она лежала на боку, подложив ладонь под щеку, и ее волосы рассыпались по подушке, как струи водопада.
"Я вернусь, — пообещал он мысленно.— Клянусь. Если небеса меня услышат — клянусь. Если нет, все равно клянусь" .
Он развернулся и вышел за дверь.
Раннее утро над Мэньюанем было прозрачным и холодным, как родниковая вода. До сих пор упрямо висела Луна. Где-то совсем близко шуршали листья.
Вэнь Чжэнь сделал несколько шагов от крыльца и остановился. На краю поляны, у кромки леса, на камне сидел Хушэнь. Тигр был огромен, даже на расстоянии его золотистая шерсть переливалась, как кольчуга из солнечных лучей, а янтарные глаза горели ровным, немигающим светом. Он ждал, знал, понимал.
— Ты рано, человек, — произнес Хушэнь. — Я думал, ты попрощаешься с ними.
— Попрощался, — ответил Вэнь Чжэнь, подходя ближе. — По-своему.
— Оставил записку? — Хушэнь склонил голову набок. — Трусливый поступок. Люди пишут письма, когда боятся смотреть в глаза.
— Я не боюсь, — сказал Вэнь Чжэнь. — Я не хочу, чтобы они шли за мной.
— Ты решаешь за них.
— Это моя ноша, мое проклятие и моя смерть.
Хушэнь медленно поднялся, обошел Вэнь Чжэня по широкой дуге, и его хвост прочертил по росе причудливые узоры.
— Дружба — не ноша, мальчик, — наставительным тоном заговорил он. — Дружба — это крылья. Ты отказываешься от них, идешь пешком, когда мог бы лететь. Ты думаешь, что защищаешь их, а на самом деле предаешь.
Вэнь Чжэнь стиснул челюсти. Желваки заходили на скулах.
— Я не хочу, чтобы они погибли из-за меня.
— А ты спросил их, хотят ли они этого? — Хушэнь остановился прямо перед ним, и его морда оказалась вровень с лицом человека. Дыхание тигра было теплым, а еще он, изогнувшись, причудливо почесался. — Ты знаешь, сколько существ в этом мире мечтают о таком даре? О друзьях, готовых идти за тобой в самое сердце тьмы? Я, хранитель границы, видел тысячу лет одиночества. И я тебе говорю: ты совершаешь ошибку.
— Может быть, — не отвел взгляда от него Вэнь Чжэнь. — Но это моя ошибка, и я буду нести за нее ответ.
Хушэнь долго смотрел на него. Потом моргнул.
— Упрямец, — выдохнул он через широкие ноздри. — Как скала, как эти горы. Но горы рушатся, мальчик, все рушится. Даже небеса.
— Тогда я встречу свой конец стоя.
Тигр хмыкнул
— Ты начинаешь мне нравиться, человек. Жаль, что мы так поздно встретились. — Он развернулся и пошел к лесу, не оборачиваясь. — Идем. Покажу тебе дорогу. Но помни: я провожу тебя только до врат. Дальше твой путь. Ты можешь и не вернуться.
— Я знаю, — сказал Вэнь Чжэнь, ступая следом.
Генерал поражался, следуя за Хушэнем. Они шли не по тропе, не по дороге, но лес словно сам расступался перед проводником. Стволы древних сосен отодвигались в стороны, корни уползали в землю, папоротники сворачивали листья, пропуская их.
Они спустились в низину, где ни один луч не мог пробить плотный полог ветвей. Здесь было темно, как в закрытом гробу, но Вэнь Чжэнь все видел, глаза привыкли к темноте. Впереди, в скальном обрыве, чернел провал. Не пещера, больше походило на пасть огромного зверя. Это было входом в преисподнюю?
Хушэнь остановился у самого края. Из провала тянуло замогильным холодом. Вэнь Чжэнь почувствовал, как его проклятие внутри отозвалось на этот холод, как тьма в груди встрепенулась, зашевелилась, будто узнала родной дом.
— Врата Диюя, — сказал Хушэнь. — Дальше я не пойду. Мой долг — охранять границу, а не переступать ее.
Вэнь Чжэнь кивнул, поблагодарив проводника, шагнул к провалу, заглянул вниз. Там, в глубине, мерцали огни.
— Помни, — голос Хушэня прозвучал за спиной, — в этом мире тебя любят. Твои друзья, та лиса, даже ваш облезлый кот, хотя он и не признается. Не растрачивай их любовь понапрасну. Возвращайся.
Вэнь Чжэнь обернулся.
Хушэнь стоял на краю поляны.
— А в том мире? — спросил Вэнь Чжэнь. — Есть там те, на кого можно положиться?
Хушэнь чуть склонил голову набок, и его усы дрогнули.
— Демон демону рознь, мальчик. Ты уже понял это. Будь внимателен. И, быть может, ты найдешь союзников там, где не ждал.
Вэнь Чжэнь кивнул.
— Благодарю, Хушэнь.
— Не благодари. — Тигр нехотя отвернулся. — Я не делаю это для тебя. Я делаю это для нее, для подруги Линь Юэ. Она заслужила второй шанс. Не дай ему сгореть впустую.
Он исчез. Просто шагнул в тень и растаял, как утренний туман. Вэнь Чжэнь остался один у входа в Диюй.
Он постоял еще мгновение, глядя на светлеющее небо. Там, за лесом, в доме хулицзин, спали те, кто стал ему дороже собственной жизни. Лань Чжэ, верная до безумия. Суань Кун, чья вера рухнула и возродилась заново. Цзян Тан, прячущий боль за улыбкой. Мао Сяо, ворчливый и преданный. И Линь Юэ... Он не позволил себе думать о ней, потому что если бы он начал, не смог бы уйти.
Вэнь Чжэнь шагнул в провал. Тьма сомкнулась над его головой, как вода над утопающим. Холод обжег лицо, руки, грудь. Проклятие внутри взревело, забилось, запело, и он понял, что пересек границу. Он в Диюе, в царстве мертвых, в логове врага.
Он шел вниз, и камни под ногами были скользкими от влаги, которой не бывает в человеческом мире. Где-то вдалеке слышались голоса. Он стиснул рукоять меча и продолжал идти.
Свет из отверстия над головой таял, превращался в точку, в искру, в ничто. Последний луч утренней зари коснулся его плеча, будто прощаясь, и погас. Вэнь Чжэнь остался в темноте.
Он шел долго. Сначала ему показалось, что спуск в Диюй будет похож на быстрое и мучительное падение, словно сама тьма разверзнется под ногами и жадно втянет его в свое нутро. Но все вышло прозаичнее, его заставили идти.
Коридор, в который вывела его тропа, был широким и тянулся вперед бесконечной черной жилой, прорезавшей тело земли. Под сводами пещеры не висели лампы или факелы, однако мрак не был полным. В толще камня, точно застывшие капли лунного яда, мерцали бледно-зеленые прожилки. Иногда они вспыхивали ярче, и тогда на стенах проступали странные узоры. Шаги Вэнь Чжэня звучали глухо и одиноко.
Чем дальше он шел, тем тяжелее становился воздух. Он был холоден, но этот холод не освежал. Он ложился на плечи мокрой тканью, проникал под одежду, в кости, в самую глубь груди, туда, где притаилась его проклятая тьма. Несколько раз Вэнь Чжэнь чувствовал, как она отзывается. Жадно трепещет.
Он не замедлил шага, не испугался, ведь в этом состояла его цель.
Своды становились выше. Камень под ногами сменился черными плитами. Потом коридор закончился. Перед ним выросли ворота.
Даже в человеческом мире не всякий дворец осмелился бы на подобное величие. Огромные створки, отлитые из незнакомого металла, как из самой ночи, поднимались так высоко, что их верх терялся в полумраке. По всей поверхности шли барельефы: демоны с крыльями летучих мышей и лисьими хвостами; воины с птичьими когтями; женщины в тяжелых коронах, чьи рукава превращались в змей; черепа, цветы, огонь, реки крови и облака, скрученные в узоры, напоминавшие древнюю каллиграфию. Все было исполнено с такой тонкой тщательностью, что фигуры казались живыми. Стоило задержать взгляд чуть дольше, и чудилось, будто змеи шевелятся, глаза чудовищ следят, а вырезанные губы кривятся в усмешке.
