Вэнь Чжэнь нахмурился.

— В чем?

Она оторвалась от парапета и сделала шаг к нему, сокращая и без того маленькую дистанцию.

— Я благодарна тебе. Ты начал мне доверять. Не велел снова заковать в печати, не гонишь моего уродливого кота. Для изгнанницы, которая давно не знала ничего, кроме подозрительных взглядов и острого конца меча, это… многое значит. — Она говорила четко, смотря ему прямо в глаза, без обычного кокетства или насмешки. — Поэтому я даю слово. Свое, лисье. Я проведу тебя к вратам Диюя. Но все, что случится с тобой за той чертой — это твой жребий и твоя судьба. Мои когти и хитрости бессильны перед теми, кто правит тенями. Я лишь укажу дорогу. Понял? Не сбегу, не уйду, хотя очень этого хочу. Ты ведь думал об этом?

Он молча кивнул, не в силах отвести взгляд. Ее близость, ее серьезность действовали на него сильнее любого колдовства.

— Пока мы идем, — продолжила она, — я постараюсь понять, чьих это лап дело. Высших не так много. У каждого свой почерк, своя печать на душе, как оттиск резной печати на воске. И… — она чуть заколебалась, — …и я попробую помогать тебе. С тем, что внутри. С гневом. Как тогда. Чтобы ты не… не сорвался раньше времени.

Последние слова она произнесла почти шепотом, и в них прозвучала странная забота. Вэнь Чжэнь почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не тьма. Что-то теплое и колючее одновременно.

— Спасибо, — вырвалось у него, голос охрип от невысказанного. — За тогда. Ты вытащила меня с того края. — Он сделал шаг вперед, теперь они стояли совсем близко, он чувствовал легкое дуновение ее дыхания. — Почему? У тебя же был шанс. Почему не сбежала?

Она отвела взгляд, ее взгляд упал на его грудь, где под тканью скрывался шрам-печать проклятия.

— Не знаю, — тихо призналась она, и в этом признании было больше правды, чем во всех ее хитросплетениях. — Сама не знаю. Может, потому что ты, хоть и упрямый, и слепой, и готовый рубить с плеча… но ты не злой. А я… — она запнулась, — …я устала видеть, как хорошее превращается в пепел.

Ее слова, ее уязвимость ударили в него с неожиданной силой. Рациональность, долг, предостережения Суань Куна — все это рухнуло под натиском этого простого "не знаю". Импульс, дикий и необдуманный, толкнул его вперед. Он не схватил ее, но его руки легли на холодный камень парапета по обе стороны от нее, загораживая отход. Он наклонился, сокращая расстояние между их лицами до минимума.

— Линь Юэ, — его голос звучал низко, почти как рычание, но без угрозы. Сдавленно, натужно. — Ты играешь с огнем. Со мной. Ты понимаешь это?

Она не отстранилась. Не испугалась. Ее янтарные глаза в темноте казались огромными. В них читалось понимание, печаль и что-то еще… вызов?

— Я — хулицзин, Вэнь Чжэнь, — прошептала она, и ее губы тронула грустная, кривая улыбка. — Огонь — моя стихия. Я знаю, как он обжигает. Но я же не предлагаю тебе войти в пламя. Я лишь… даю тебе шанс не сгореть в одиночку. Пока мы идем.

Они замерли так, в лунном свете, разделенные сантиметрами невидимой, но прочнейшей стены — его проклятия, ее природы, их обреченного пути. Его дыхание стало частым, он видел, как вздымается грудь под тонкой лазурной тканью. Он хотел… он не знал, чего хотел. Стряхнуть с нее эту маску мудрости? Убедиться, что она реальна? Заставить ее испугаться, отпрянуть, доказав тем самым, что все это — лишь очередная хитрая игра?

Но она не отпрянула. Она выдержала его взгляд, этот немой, яростный допрос. И в ее неподвижности было больше силы, чем в любой угрозе.

Медленно, с усилием, будто отрывая от магнита, он разжал пальцы, впившиеся в камень, и отступил на шаг. Воздух снова хлынул между ними, холодный и отрезвляющий.

— Утром мы идем дальше, — произнес он хрипло, отворачиваясь к пропасти, больше не в силах смотреть на нее. — Будь готова.

— Я всегда готова, — так же тихо ответила она. И через мгновение легкий шелест шагов, почти бесшумный, донесся до него, а затем и стих. Он снова остался один на террасе, но теперь тишина вокруг была иной. Она была наполнена не пустотой, а гулом собственной крови в висках и горьким, сладковатым привкусом невозможного на языке. И осознанием, что отныне его врагов стало на одного меньше, а проблем — несравненно больше.

Глава 6. Линь Юэ

Утром все проснулись с хмельной и больной головой. Учитывая, что человеческое вино меня не пробирало, не заставляло вести себя как-то иначе, мне было очень интересно наблюдать за Вэнь Чжэнем, его подчиненными, да и за всей деревней.

Байша просыпалась, отряхивая с себя остатки ночного веселья, как пьяница стряхивает с себя лепестки хризантемы. Я сидела за медным зеркалом, поправляя макияж, и слушала, как Лань Чжэ, облаченная в свой мужской, практичный ханьфу, молча и с каменным лицом сворачивала вещи.Ох, она точно сожалела о вчерашнем. Дала себе волю, высказала генералу недовольство, а сейчас ее мучили муки совести и стыда. Вчера мы с ней столкнулись, и она болезненно меня толкнула, но я решила не добавлять ей страданий.

Стыд — страшная вещь. Он жжет изнутри, и чтобы потушить этот пожар, люди часто начинают жечь все вокруг.

На площади царила суета. Сияющий Цзян Тан уже успел всех собрать и теперь размахивал руками, словно заклинатель перед битвой. Увидев нас, он буквально вспорхнул навстречу.

— Проснулись, красавицы. А я тут нашел для нас нефритовую жилу среди грубого камня, — провозгласил он, и его голос звенел от самодовольства.

Вэнь Чжэнь, прислонившийся к стойлу и наблюдавший за упаковкой коней, лишь приподнял бровь. Суань Кун молча проверял снаряжение, но его уши, я видела, навострились.

— Ну, не томи, щегол, — фыркнул Суань Кун, поправляя перекинутую через плечо котомку, из которой торчал серый ушастый комок. — Какую такую жилу?

— Тропу, — выпалил Цзян Тан, гордый как павлин, едва распустивший хвост перед целым выводком самочек. — Старую, горную, "Тропу Призрачного Купца". Она виляет по хребтам, как змея, но выводит прямиком к Фугую. В Фугуе — речной порт, там мы возьмем лодку и поплывем вниз по течению, словно лепестки вишни по весеннему ручью. Вместо того чтобы топтать подметки по проезжим дорогам, будем качаться на волнах. И... — он остановился на Вэнь Чжэне, — это сократит путь не меньше, чем на две недели.

Идея, надо признать, звучала заманчиво. Две недели — не шутка. Но прежде чем Вэнь Чжэнь успел открыть рот, из-за спины у Цзян Тана возник староста. Лицо старика было похоже на смятый свиток пергамента, на котором кто-то вывел иероглиф "беспокойство".

— Доблестные гости, — начал он, кашлянув в кулак. — Слух ваш, как у горного орла, остер. Тропа та и впрямь есть. Но… старые кости мои помнят, что ходили по ней лишь отчаянные головы да те, кому терять уже нечего. А Фугуй… — он помотал головой, и его седые бакенбарды затрепетали. — В Фугуйе я не бывал, а вам там бывать не за чем. Сказывают те, кто возвращался, что возвращаются они с пустыми котомками, будто их обобрали духи-скупщики. А иные и вовсе остаются там работать, хотя втихомолку признаются, что дома, на своих террасах, им было спокойнее, да сытнее. Отчего так — не ведаю. Может, банда какая лихая орудует, что людей в долговые ямы загоняет, да отрабатывать заставляет, как волов на мельнице. Место то, Фугуй, с душком. "Богатство и честь" — имя красивое, да не всякая вывеска правду говорит.

Цзян Тан отмахнулся, будто от назойливой мухи.

— Дедушка, ваши страхи почтенны, как седины на висках, но мы не крестьяне с повозкой редьки. Нас не заставит работать даже наш грозный генерал, — он бросил шутливый взгляд на Вэня, — тому удается, должен признаться, не с первого приказа. Мы пройдем, купим лодку и уплывем, не оставив и следа. Нам не до их местных разборок.

— Хотел только предупредить. Мы чаще Фугуй избегаем.

Я полагала, что староста перестраховывался. Они год жили в ужасе от существа. Теперь ко всем пришлым будут относиться настороженно.