"Это в ее природе",— сухо напомнил он себе. — Хулицзин — дух обольщения".

Что удивительного в том, что она расцветает среди внимания, как ядовитый, но прекрасный цветок мандрагоры под луной? Но рациональное понимание не смягчало той едкой, металлической горечи, что поднималась у него в горле. Ему было неприятно. Неприятно до острой, почти физической тошноты.

Он больше не мог этого выносить. Резко развернувшись, он взял с края стола свою нетронутую пиалу и, не глядя ни на кого, направился прочь с площади, в сторону узких, темных улочек, поднимавшихся в гору. Шум праздника быстро остался позади, сменившись тишиной, нарушаемой лишь шелестом ночного ветра в кронах старых сосен.

На краю деревни, у самого обрыва, находилась маленькая, открытая терраса, выложенная грубым камнем. Отсюда открывался вид на темную бездну ущелья и серебряную нить реки внизу. Место было пустынным — все были на пиру. Вэнь Чжэнь прислонился к низкой ограде, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань рубахи. Он поднес пиалу к губам и сделал долгий глоток. Вино было кислым и терпким.

Шаги, тихие, но уверенные, донеслись сзади. Он не обернулся. Узнал походку.

Лань Чжэ остановилась рядом. Она сбросила неудобные праздничные туфли и стояла босая на холодном камне, все еще в том алом шелке, который делал ее одновременно прекрасной и чужой. Луна освещала ее профиль, подчеркивая высокие скулы и плотно сжатые губы.

— Тебе не по нраву праздник, господин? — спросила она.

— Шум мешает думать, — отрезал он, глядя в пропасть.

— О чем думать? О нашем дальнейшем пути? Или о… проводнице?

Вэнь Чжэнь медленно повернул к ней голову. Ее лицо было непроницаемо, но в глазах, обычно таких ясных и прямых, бушевала целая буря — обида, ревность, горечь.

— Ты что-то хочешь сказать, Лань Чжэ?

Она выдержала его взгляд, подняв подбородок.

— Я хочу сказать, что ты смотришь на нее, как никогда не смотрел на… — она запнулась, сглотнув, — …на своих воинов.

— Линь Юэ — не воин. Она хулицзин. Сложная и опасная, но пока полезная, — произнес он, отворачиваясь, чтобы скрыть фальшь в собственных словах.

— Хулицзин? — Лань Чжэ фальшиво засмеялась.— За ними не смотрят так, будто проглотили лунный свет и теперь не могут найти ему места внутри.

Терпение Вэнь Чжэня, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Он повернулся к ней всем корпусом, и его фигура в лунном свете вдруг показалась огромной и подавляющей.

— Ты забываешь свое место, Лань Чжэ, — прозвучало ледяным шепотом. — Ты была моим генералом, но не хранительницей моей добродетели и не соглядатаем за моими взглядами. Я ценю твою преданность. Но я не потерплю упреков. Особенно таких.

Ее лицо исказилось от боли, словно он ударил ее не словом, а кулаком.

— Мое место? — ее голос сорвался, в нем впервые зазвучали сдавленные, горькие слезы ярости. — Мое место все эти годы было рядом с тобой! Когда ты, наследник рода Вэнь, надел доспехи не для парадов, а чтобы сдирать шкуры с демонов, я была с тобой. Когда ты, проклятый, отвернулся от двора и от отца, чтобы не стать всем обузой и позором, я первая ушла за тобой в эту безумную охоту. Я отдала тебе свою клятву, свой меч и… — она сделала резкий, прерывистый вздох, — …и все остальное. А мое место теперь — молчать и смотреть, как ты позволяешь ядовитому плющу оплести свою решимость? Как ты смотришь на эту… эту тварь, которая через год, если не убьет тебя сама, будет пировать на наших костях?!

— Хватит! — его рычание перекрыл ее голос, эхом раскатившись по террасе. В его глазах вспыхнула знакомая алая искра, и он с усилием погасил ее, чувствуя, как тьма в груди отзывается на его ярость. — Ты говоришь как ревнивая женщина, а не как генерал. Если ты устала, Лань Чжэ… если этот путь, моя тьма, мои решения стали для тебя непосильной ношей, скажи. Я пойму. Отпущу тебя с миром и с благодарностью за все годы службы. Даже вознагражу. Но пока ты под моим началом, твой долг следовать приказам, а не вскрывать мне душу тупым кинжалом своих обид.

Она отшатнулась, будто он и вправду ударил ее. Слезы, наконец, прорвались наружу, скатившись по щекам двумя серебряными дорожками в лунном свете.

Вэнь Чжэню стало стыдно. Он так привык к Лань Чжэ, что просто забыл о том, что она женщина.

— Службы… — прошипела она. — Да, господин. Я всего лишь служу. И мое жалкое место — быть тем, кто будет подставлять плечо, когда ты споткнешься, и принимать удар, когда в тебя метнут нож. А ее место в клетке... или в могиле. Запомни это... хотя бы это.

Она резко развернулась, и алое шелковое платье мелькнуло во тьме, как кровавый след. Через мгновение она растворилась в тени между домами, оставив его одного на холодной террасе с эхом ее слов и кислым вкусом вина во рту.

Вэнь Чжэнь с силой швырнул пиалу через ограду в пропасть. Он только что оттолкнул самого преданного человека в своей жизни. Ради чего? Ради сомнения? Ради призрачной надежды, теплившейся в янтарных глазах демоницы?

Он обхватил руками холодный камень парапета, судорожно вдыхая ночной воздух. Внизу, в деревне, все еще гремела музыка и смех. А у него внутри росла тихая, ледяная пустота, куда больше похожая на предвестие конца, чем любая ярость его проклятия.

Вэнь Чжэнь стоял, вцепившись пальцами в шершавый камень парапета, будто пытаясь удержать от падения в бездну не пиалу, а собственное равновесие. Луна, возвышавшаяся над ним, мерцала бледным светом.

Он вздохнул, а потом услышал чужой вздох за спиной.

— Можно тебя потревожить, господин? — едко проговорила Линь Юэ. — Или ты в гневе и меня швырнешь? Если нужно, я к твоим услугам. Без печатей падение не принесет мне боли.

— Подобралась прямо как лиса, совсем не слышно, — покачал головой генерал. — Хорошо, что не столкнулась с Лань Чжэ. Она бы тебя неприменно скинула.

— Не скинула, — переливчато рассмеялась хулицзин. — Задела плечом, обругала, а потом ушла.

— Прости ее, она променяла светскую жизнь на походный лагерь. Моя сестра больше мужчина, хоть и находится в теле женщины.

Лисица наверное улыбнулась. Вэнь Чжэнь боялся оборачиваться. Он не страшился демонов и приведений, стотысячной армии, но вот ухмылка хулицзин его пугала.

— Дело не в ее воспитании, господин, — произнесла медленно Линь Юэ. — Она влюблена и ревнует тебя.

Вэнь Чжэнь сжал челюсти. Горькая усмешка сама собой исказила его губы.

— Ты все слышала?

— Слышала достаточно. Она выглядела так, будто хотела проткнуть меня взглядом, но ей было слишком больно даже для ненависти. — Линь Юэ приблизилась, прислонилась к парапету в паре шагов от него. — Совет на будущее, генерал: нет зверя свирепее, чем женщина, чье сердце растоптали невниманием и пренебрежением. Слова надо подбирать. Даже королек — пташка, если разорить ее гнездо, он способен выклевать глаза спящему тигру.

— Я не просил совета, — буркнул он, но в его голосе не было прежней силы, лишь усталое раздражение.

— А зря. С демонами и призраками ты, я вижу, управляться научился. А с живыми сердцами, как слепой котенок с клубком шелковых ниток: только запутываешься.

Он повернулся к ней. В лунном свете ее лицо казалось вырезанным из фарфора, а карие глаза поглощали серебристый отблеск, превращая его в те самые глубинные янтарные искры.

— И что же мне теперь делать, о мудрая лиса? — в его тоне прозвучала горечь.

— Извиниться, — воздела она руки. — Не за правду, а за грубость. Не обещай ей ничего, чего не сможешь дать. Но дай понять, что ее преданность — не пыль у дороги, которую можно отряхнуть с сапог. Что она для тебя важна. Это не сделает ее счастливой, но позволит сохранить лицо и верность. А верный человек ценнее золота.

Он смотрел на нее, на эту демоницу, которая с такой пугающей проницательностью разбирала человеческие чувства.

Она вздохнула, и ее взгляд стал серьезным, отбросив всю игру.

— А теперь закончим беседу про Лань Чжэ, мне нужно объясниться с тобой.