"Маогуй сказал, ее изгнали из Диюя… За что?" — пронеслось в голове.
Мысль была странной. Могла ли демоница иметь принципы, которые шли вразрез с ее родным миром?
Он встал, подошел к окну, на которое раньше смотрел Суань Кун. На площади внизу зажигали первые фонари, слышался смех, звон посуды. Деревня возвращалась к жизни. И в этом возвращении была и ее заслуга.
"Она права, — подумал он с горькой усмешкой. —Нельзя все валить на демонов. Иногда корень зла — в человеческой жадности или глупости. А иногда… иногда помощь приходит оттуда, откуда ее совсем не ждешь."
Он поймал себя на том, что ждет утра. Кем она окажется? Беглянкой, использовавшей свою возможность? Или…
Сон, если это можно было так назвать, был беспокойным и прерывистым. Вэнь Чжэнь проваливался в черноту, где пульсировал алый свет его же глаз, а выныривал от звука собственного сердца, стучавшего тревогой в утренней тишине. Он не слышал, как вернулся Цзян Тан, но на соседней циновке тот уже лежал, укрывшись плащом и безмятежно посапывая. Суань Кун в своем углу не двигался, застыв в позе медитации.
Когда за окном окончательно рассвело, и с улицы потянулись запахи дымка и жареного мяса, в дверь постучали. На пороге стоял староста, которого звали Мао Цзюнь. Лицо его, испещренное морщинами, как высохшее русло реки, сияло непривычной улыбкой.
— Доблестные гости, — воскликнул он, сложив руки в почтительном жесте. — Наш скромный пир готов. Весь Байша ждет, чтобы поднять чашу за своих избавителей. Прошу, удостойте нас чести вашего присутствия.
Вэнь Чжэнь кивнул, отбрасывая остатки тяжести в конечностях. Он оглядел комнату.
— Где Лань Чжэ и хули... Линь Юэ?
Мао Цзюнь махнул рукой, и его глаза смешливо прищурились.
— Ах, не беспокойтесь, господин генерал! Наши женщины забрали их, едва те проснулись. "Негоже таким прекрасным гостьям являться на праздник в дорожной пыли и крови", — сказали. Обряжают, наряжают, как невест перед свадьбой. Все по нашему обычаю. Придут, придут, не сомневайтесь.
Суань Кун, молча вставший и собравший свои вещи, лишь хмыкнул, выражая скептицизм по поводу всего этого "обычая". Цзян Тан, напротив, встрепенулся, как ворон, заслышавший звон монет.
— Наряжают, говорите? Ну, это зрелище, которое я не пропущу ни за какие сокровища.
Центральная площадь Байша преобразилась до неузнаваемости. Казалось, деревня, год сжимавшаяся от страха, теперь выдохнула всю накопленную радость одним могучим порывом. Вместо призрачной тишины стоял оглушительный гул голосов, смеха, звона посуды и треска поленьев в нескольких огромных кострах. Воздух был густ и сладок от ароматов: дымного, вязкого запаха свинины, зажариваемой на вертелах до хрустящей, янтарной корочки; пряного аромата баранины, тушенной с горными травами; сладковатого пара паровых лепешек и терпкого вина.
Столы, сбитые из грубых досок, ломились от угощений: глиняные миски с яркими соленьями, дымящиеся горячие похлебки с грибами, плошки с рисом, посыпанным кунжутом.
Люди, одетые в свои лучшие, хоть и поношенные, наряды, казались другими. Женщины в алых кофтах с вышитыми узорами "счастье" и "долголетие", с серебряными шпильками в волосах. Мужчины в темных куртках, подпоясанные красными кушаками — цветом отваги и радости.
Мао Цзюнь с горделивой важностью проводил их к главному столу, где уже сидели старейшины. Все встали, кланяясь, и гул на мгновение стих, сменившись почтительным шепотом. Вэнь Чжэнь чувствовал себя неловко. Он привык к уважению, но не к такому простому, идущему от самого сердца, лишенному придворной лести.
Староста поднял переполненную вином пиалу. Его голос окреп и зазвучал на всю площадь:
— Добрые люди Байша! Поднимите чаши! Сегодня мы пьем не только за милость предков и духов гор. Сегодня мы пьем за тех, кто пришел из-за хребтов, как весенний ветер, разгоняющий зимний морок. За воинов, что вырвали клыки у ночи и вернули нам солнце над порогом. Да будут их пути светлы, а удача верной спутницей.
Толпа ответила гулким одобрением. Вэнь Чжэнь, Суань Кун и Цзян Тан тоже подняли свои пиалы. В этот самый момент на краю площади возникло движение, и гул сменился восхищенным аханьем.
Из-за угла самого большого дома вышла группа женщин, а в центре них — двое.
Лань Чжэ шла первой, и ее походка выдавала всю ее неловкость. На ней было праздничное платье из узорчатого алого шелка, перехваченное в талии широким поясом с вышитыми золотыми рыбами — символом изобилия. Рукава, слишком широкие для ее привычки, мешали движениям. Волосы, обычно собранные в тугой воинский пучок, были уложены в сложную прическу, украшеннуюц ветами жасмина и тонкой нитью. Она была прекрасна, но в ее осанке, в сжатых кулаках, в слишком прямом взгляде читалась та же боевая готовность. Казалось, под шелком скрываются доспехи, а в прическе — спрятанные шпильки-кинжалы.
— Боги, — тихо произнес Цзян Тан, присвистнув. — Наша Лань Чжэ… похожа на богиню войны, которую нарядили для чайной церемонии. Великолепно и ужасно одновременно. Готов поспорить, что и одна палочка благовоний не догорит, как она уйдет переодеться.
— Она выглядит достойно, — оборвал его Суань Кун. — Принимаю вызов. Досидит до конца праздника.
Вэнь Чжэнь просто кивнул, его взгляд скользнул по Лань Чжэ и тут же, будто притянутый невидимой нитью, устремился к той, что шла следом. За Линь Юэ.
На ней не было сложных узоров или ярких цветов. Ее наряд был простым платьем ханьфу из ткани цвета небесной лазури. Волосы, чернее ночи, не были убраны в сложную прическу. Они свободно ниспадали волной по спине, и лишь несколько прядей были заплетены в тонкие косы с вплетенными крошечными серебряными бубенцами, звон которых был едва слышен под шум толпы.
Но дело было не в одежде. Дело было в том, как она это носила.
В ее походке не было ни капли неловкости Лань Чжэ. Была та самая, неуловимая, лисья грация — плавная, безмятежная, словно она не шагала по земле, а скользила над ней. Простой наряд лишь подчеркивал эту неестественную, потустороннюю красоту. Она не пыталась скрыться или опустить взгляд. Напротив, всех изучала, всем непринужденно улыбалась.
— Неужели… это наша лисичка? — не удержался от очередного присвиста Цзян Тан, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление, граничащее с восторгом.
Вэнь Чжэнь ничего не ответил. Внутри него что-то екнуло, холодной и острой иглой. Это была не та ярость, что рождалась от проклятия. Это было что-то новое, тугой и неприятный комок под сердцем. Он видел, как мужчины за соседними столами замирали, провожая Линь Юэ взглядами, полными немого восхищения.
Их усадили за отдельный, почетный стол, немного в стороне от шумного центра.
Линь Юэ села с той же естественностью, будто всегда здесь пировала. Она охотно отвечала на вопросы женщин, принесших им еды, ее смех иногда прорывался сквозь общий гул.
Заиграли музыканты. Несколько пар вышли в центр, чтобы начать танец. И тут одна из пожилых женщин, с огоньком в глазах, что-то сказала Линь Юэ, указывая на круг. Линь Юэ улыбнулась, отрицательно покачала головой, но женщины настаивали, уже подхватывая ее под руки со смехом.
И она встала, и пошла танцевать.
— Я на минуту, — отозвался Цзян Тан, сбегая со своего места и присоединясь к Линь Юэ.
Вэнь Чжэнь не мог оторвать от нее взгляда. Ком под сердцем сжался еще туже, превратившись в тяжелый, горячий камень.
Он догадался, что за чувство его преследует. Это была ревность. Дикая, иррациональная, унизительная. Он ревновал не к конкретному мужчине, уж те более не к Цзян Тану. Он ревновал ко всем, к этим восхищенным взглядам, к этому общему веселью, в котором ему, проклятому генералу, носителю тьмы, не было места. И в этот момент, под вой флейты и смех толпы, до него наконец дошло, прорвалось сквозь завесу долга, ненависти и страха. Простое и ужасающее осознание. Она ему нравится.
Праздник, как разлившаяся река, катился своим шумным, неостановимым потоком. Вэнь Чжэнь стоял среди этого ликования, как скала посреди бурного потока — неподвижный, холодный и совершенно чужой. Его взгляд против воли снова и снова находил в толпе лазурное пятно, мелькавшее среди более темных одежд. Он видел, как Линь Юэ, уже вернувшись с танцев, что-то оживленно рассказывала кругу старейшин, и те слушали ее, раскрыв рты, словно она вещала мудрость древних духов. Видел, как она, смеясь, отшатнулась от чересчур развеселившегося молодого пастуха, и этот смех, звонкий и свободный, как падение горного ручья, резал ему слух.
