Он дернулся так, будто я сказала нечто почти неприличное.

— И это говоришь ты? — С сарказмом и болью отозвался он. — Тебе напомнить, что я больше всех хотел убить тебя.

Я чуть склонила голову набок.

— Верно, хотел. Так уговаривал.

— И ты говоришь об этом так спокойно?

— А что мне теперь, начать дрожать с опозданием? — фыркнула я. — Суань Кун, ты хотел меня убить, потому что верил, что поступаешь правильно. Не потому, что тебе было приятно мучить, и не потому, что ты жестокий. И, между прочим, если уж быть до конца честной, ты ведь спас меня в секте.

— Это... — замер он.

— Это не было случайностью, — перебила я. — Ты мог не делать этого. Мог остаться при своих догмах. Мог позволить им избавиться от меня, и никто бы тебя не осудил. Но ты не позволил.

Лицо его стало еще бледнее, если это вообще было возможно.

— Я сам до сих пор не понимаю, почему тогда...

— А я понимаю, — сказала я тихо. — Потому что твоя совесть уже тогда была сильнее твоего страха.

Он опустил глаза.

Некоторое время мы молчали. В лесу вокруг нас стрекотали цикады. В темной воде пруда дрожала луна, растянутая ветром в серебряную нить. Где-то над камышами зажглись первые светлячки.

— Скажи мне, — продолжила я, уже мягче, — ты можешь сейчас назвать наставника из той секты хорошим человеком?

Вопрос ударил точно. Суань Кун вскинул голову так резко, словно я плеснула ему в лицо холодной водой.

— Естественно нет, не могу.

— Потому что он и не был хорошим человеком, — кивнула я. — При всем его светлом учении, высоких речах и праведных одеждах. Так при чем здесь раса, сущность, природа? Среди демонов есть жестокие, лживые и гнилые. Среди людей тоже. Думаешь, небожители будут лучше? — Я невесело усмехнулась. — Я с ними близко не сталкивалась, но прожила достаточно долго, чтобы не питать лишних иллюзий. Уверена, и среди них найдутся и благородные, и подлые.

Он слушал молча.

Я чувствовала, как каждое слово ложится на его душу не как удар, а как медленный дождь на пересохшую землю. Не сразу. Нелегко. Но, быть может, не зря.

— Главное ведь не то, кем тебя нарекли при рождении, — сказала я. — И не то, к какому миру ты принадлежишь. Главное, соблюдаешь ли ты свою собственную мораль. Прислушиваешься ли к совести. И если судить по тому, что ты сегодня сказал в доме... — Я позволила себе слабую улыбку. — С совестью у тебя все в порядке.

В его глазах было столько усталости, что мне на миг захотелось протянуть руку и коснуться его плеча, как касаются человека, который слишком долго шел один. Но я не стала. С некоторыми людьми надо быть осторожнее, чем с раненым зверем: одно лишнее движение, и он снова спрячется в свою броню.

— Ты говоришь так, будто все просто, — произнес он наконец.

— Нет, — покачала головой я. — Я говорю так, будто все сложно. Но сложность еще не означает, что твой путь был ложным.

Он нахмурился.

— Даже теперь?

— Даже теперь. — Я выдержала его взгляд. — Путь, на котором человек научился различать не только зло, но и собственную слепоту, не может быть совсем неверным. Иначе ты бы сейчас стоял не здесь и не мучился. Ты бы просто вынул меч. Убивать, считая себя праведником, легче, чем созерцать и понимать свои ошибки.

Суань Кун прикрыл глаза и выдохнул так медленно, будто вместе с этим выдохом выпускал наружу часть той тяжести, что носил с собой все эти годы.

— Линь Юэ... — Голос его впервые за весь разговор стал по-настоящему тихим. — Благодарю тебя.

Он редко говорил теплые слова. А потому они прозвучали весомее длинной речи.

Я пожала плечами, пытаясь спрятать внезапную неловкость.

— Не привыкай. Я сегодня добрая, видимо, в воздухе слишком много жасмина.

На его губах мелькнула едва заметная тень улыбки.

— Тогда я воспользуюсь этим редким днем.

— Пользуйся, пока можешь.

Он склонил голову в поклоне, а потом развернулся и медленно пошел к пруду. Я осталась стоять на дорожке.

Некоторое время просто слушала, как шуршит трава под его шагами, как снова начинает дышать лес, как за домом кто-то из лисят, видно, все еще хихикает, хотя его давно должны были уложить спать. Ночь над Мэньюанем была прекрасна той тихой, невозможной красотой, какая бывает только на границе миров. Светлячки вспыхивали над поляной и гасли, словно маленькие души, забывшие, куда им лететь. Листья бамбука шептались между собой. С пруда тянуло прохладой, и воздух был влажный, как шелк, вынутый из утренней росы.

Я стояла, обхватив себя за плечи, и думала, как странно устроено сердце.

Еще недавно я считала этих людей обузой, угрозой, нелепым испытанием, которое мне навязала судьба. А теперь смотрела на освещенный дом, на дрожащие в бумажных окнах тени, на светлячков в траве и чувствовала... не страх. Не совсем. Скорее нежелание отпускать этот миг.

За спиной тихо шевельнулась трава. Я не успела обернуться. Чьи-то ладони мягко, но уверенно накрыли мне глаза.

Не грубо, как будто тот, кто подошел и был уверен, что я узнаю его и так. Или, что еще хуже, надеялся, что не испугаюсь. А я испугалась.

Не сильно, но ровно настолько, чтобы сердце болезненно дернулось. Я замерла, не делая резких движений, но пальцы уже едва заметно напряглись.

— Вэнь Чжэнь, — сказала я тихо. — Будь так добр, больше никогда так не поступай.

Ладони тут же исчезли. Я обернулась.

Он и правда стоял позади меня. Вид у него был... странный. Не растерянный, но виноватый.

— Я не хотел тебя напугать, — сказал он.

— Мы в волшебном лесу, вблизи Диюя, откуда меня изгнали. Я страшусь этих мест ровно так же, как и люди. А может и больше, — грустно произнесла я, — ведь мне известно, что меня ждет.

Он чуть нахмурился.

— Я думал, ты поймешь, что это я.

— Я и поняла, — отозвалась я, обхватывая себя за плечи. — Но, господин Вэнь, у меня, знаешь ли, дурная привычка ждать подвоха. Особенно когда кто-то подходит сзади в ночном лесу и закрывает мне глаза. Помни, я хулицзин, я умею защищаться.

Тень улыбки мелькнула в уголке его рта и тут же исчезла.

— Учту.

— Очень на это надеюсь.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга.

За его спиной темнел пруд, где-то в траве продолжали вспыхивать светлячки. С дома тянуло теплом, рисом, жасмином и еле слышным смехом. А между нами возникла неловкость.

— Я столкнулся с Суань Куном, — сказал он наконец.

Я моргнула.

— После меня?

— Да. Он шел к пруду, когда я возвращался.

Я опустила глаза. Конечно, столкнулся. Лес Мэньюань просто так никого не принимает и не отпускает.

— У него кризис веры, — проговорил Вэнь Чжэнь. — Но ты ему помогла.

Я невесело усмехнулась.

— Помощь от демоницы, как бы ему еще хуже не стало.

Вэнь Чжэнь отстранился, словно я сказала, что-то нехорошее.

— Я не сразу понял, что с ним происходит. А потом увидел, как он смотрит на этот дом... на детей... на Шао Жуна, на Цин Шао. — Он отвел взгляд в сторону освещенных окон. — И понял.

Я тоже посмотрела туда.

На тонких бумажных ширмах дрожали тени. Наверное, Цин Шао убирала посуду. Может, Лань Чжэ еще чем-то ей помогала, упрямо держа лицо так, словно вся эта домашняя возня ее совершенно не трогала. А может, Цзян Тан снова развлекал детей, и Мао Сяо уже проклял всех до седьмого поколения.

До смешного обычная жизнь. До боли невозможная для тех, кто стоял на пороге Диюя.

— Он всю жизнь шел по одному пути, — сказала я. — И сегодня этот путь вдруг перестал быть ровной каменной дорогой. Оказалось, под ним почва, а в почве трещины. Не всякий выдержит такое.

Вэнь Чжэнь кивнул.

— Я говорил с ним недолго. Но... я понимаю, о чем он молчал.

Я внимательнее присмотрелась к своему собеседнику. В свете луны его лицо казалось резче обычного. Высокие скулы, тень под глазами, мокрые пряди у висков. И в этом лице, в этом человеке, который еще совсем недавно был для меня только ненавистным охотником, сейчас было слишком много живой боли.