Они жили здесь, потому что лес стоял у самой границы. Потому что демоны, духи, яо, мо и все прочие создания, слишком долго задержавшиеся в человеческом мире, рано или поздно начинали терять путь. Кто-то от страха, кто-то от одиночества, кто-то от глупости, а кто-то, как и я, сильно пропах человеком. А Шао Жун помогал им вернуться в Диюй.
А если в чащу забредали люди, он, напротив, уводил их в сторону. Отводил, путал тропы, запирал дороги, лишь бы не пустить невинных туда, откуда они уже не выбрались бы живыми.
То есть, если говорить совсем просто, хулицзин в этом доме делали то, что многие люди назвали бы благим делом. Спасали тех и других. И ведь они не получали за это награду. Демоны на награды скупы. Они делали это просто потому, что могли.
Для Суань Куна это, должно быть, звучало хуже любой ереси.
Я видела, как он смотрел на детей. Как слушал Цин Шао. Как старательно не поднимал глаз на Шао Жуна. И с каждым мигом его молчание становилось тяжелее.
Наконец, он поставил чашку.
— Прошу простить меня, — произнес он тихо.
Все разом обернулись к нему.
Даже дети притихли. Даже Цзян Тан перестал изображать из себя великого покорителя лисят. Только Мао Сяо, вися вверх лапами в руках золотистой девочки, скосил на нас глаза и, по-моему, заранее приготовился к драме.
Суань Кун встал.
Лицо его было бледным, как рисовая бумага под зимней луной.
— Я... — начал он и на миг замолчал, словно каждое следующее слово приходилось вытаскивать из собственной груди голыми руками. — Я недостоин вашей доброты и вашего гостеприимства.
Цин Шао нахмурилась. Шао Жун, напротив, остался спокоен. Только посмотрел внимательнее.
Суань Кун продолжил, и голос его прозвучал почти ровно, но я услышала, как под ним трещит что-то слишком долго сдерживаемое.
— С детства меня учили, что демоны соблазняют, убивают и разрушают. Что зло, наделенное разумом, хуже зверя, потому что умеет улыбаться, прежде чем вонзить зубы. — Он опустил глаза. — Я верил в это. Я жил этим. Я... — тут голос его дрогнул, — я до сих пор в это верю. Потому что моя сестра умерла из-за одного из них.
Лань Чжэ медленно отложила нож. Цзян Тан перестал улыбаться. Я даже не заметила, когда Мао Сяо заткнулся.
Суань Кун смотрел не на нас. Он смотрел куда-то в сторону открытой двери, за которой дрожали огоньки светлячков над прудом.
— Я не могу забыть этого, — сказал он. — И не могу простить. Но... — пальцы его сжались в рукавах, — сегодня я вошел в этот дом и увидел очаг. Детей.Увидел место, где нет ни крови, ни лжи, ни охоты. И понял, что все мои печати, все мои сутры, все клятвы не объясняют мне, что делать с этим.
Он, наконец, поднял голову.
В глазах его не было слез. Только изнуряющая честность.
— Поэтому я прошу прощения. Не за ненависть. За нее я пока не умею просить прощения. А за то, что сижу в вашем доме, ем вашу пищу и не могу смотреть на вас так, как вы того заслуживаете.
Цин Шао первая выдохнула.
Не обиделась,не рассердилась. Просто выдохнула, как женщина, у которой на пороге внезапно расплакался раненый солдат, и теперь нужно решать, чем его лечить — словом, чаем или пинком.
— Глупый мальчик, — сказала она наконец. — Если бы все люди, приходящие в мой дом, были обязаны сразу избавиться от своих страхов, мне пришлось бы кормить одних духов.
Шао Жун медленно кивнул.
— Твой страх не оскорбляет нас, — произнес он. — Ложь оскорбила бынадменность оскорбила бы. Меч, вынутый у детского порога, оскорбил бы. Но не это.
Суань Кун закрыл глаза на миг. Будто именно эти слова оказались для него тяжелее любых обвинений.
— Все равно, — сказал он хрипло. — Мне нужен воздух.
И, не дожидаясь ответа, вышел.
Дверная занавесь качнулась за ним и снова опала. Я сидела неподвижно ровно два удара сердца. На третий уже встала.
— Линь Юэ? — тихо позвала Лань Чжэ.
Я обернулась. Она смотрела на меня не ревниво, не зло и не колко. Просто тревожно. Редкое для нее выражение делало ее моложе.
— Я ненадолго, — сказала я. — Попробую помочь ему.
Воздух снаружи оказался прохладным. Над поляной уже окончательно воцарился вечер. Свет из дома лился на землю мягкими прямоугольниками, цеплялся за листья бамбука и гас в траве. Дальше начиналась темнота Мэньюаня.
Суань Кун стоял неподалеку от дома, у самой границы света и тени.
Он не ушел далеко. Просто остановился там, где можно было еще видеть дом, но уже не слышать детский смех так отчетливо. Спина его была напряжена до боли, плечи подняты, будто он нес на них не дорожный плащ, а весь груз обетов и прожитых лет. Он дышал тяжело, неровно, как человек, которого не ранили снаружи, но изнутри раскололи надвое.
Я остановилась в нескольких шагах от него.
— Суань Кун...
Он дернулся, но не обернулся сразу. Только стиснул руки за спиной крепче.
— Уйди, Линь Юэ, — произнес он глухо. — Не надо.
— Надо, — возразила я тихо.
Он резко выдохнул, будто я толкнула его в уже и без того больное место.
— Я не хочу сейчас говорить.
— Я демон, Суань Кун. Я не спрашиваю, чего ты хочешь.
Только после этого он повернулся ко мне. Лунный свет делал его лицо бледным, казалось, еще немного, и он сам станет похож на одного из тех суровых святых, чьи изображения пишут на храмовых свитках. Но никакой святости в эту минуту в нем не было. Только растерянность.
— Ты не понимаешь, — сказал он.
— Тогда объясни.
Он невесело качнул головой и отвел взгляд. Его пальцы дрогнули.
— Мне нельзя здесь находиться.
Вот теперь я подошла ближе.
— Это я уже слышала. Потому что в доме демоны? Или потому что ты увидел, что они не чудовища, и от этого тебе стало хуже?
Он резко вскинул голову.
— Не играй словами.
— А я не играю, — ответила я уже мягче. — Я просто давно смотрю на тебя и знаю, как выглядит человек, у которого земля ушла из-под ног.
Он молчал. Я видела, как в нем борются желание оттолкнуть меня и отчаянная, почти детская потребность, чтобы кто-нибудь все-таки понял.
— Если бы земля ушла только сегодня, — произнес он наконец, — было бы легче. Но я ведь всю жизнь шел одним путем. Меня учили отличать свет от тьмы, чистое от оскверненного, праведное от пагубного. Я потратил на этот путь годы. Отдал ему всего себя. И что теперь? — Он усмехнулся. — Я вошел в дом демонов и увидел там больше тепла, чем во многих людских домах. Как мне с этим быть?
Ветер тихо качнул траву у наших ног. От пруда донесся всплеск, то ли рыба, то ли лягушка, то ли вода просто шевельнулась сама по себе.
Я скрестила руки на груди, чтобы не потянуться к нему слишком поспешно.
— А почему ты решил, что все должно быть простым?
— Потому что так легче жить. — Посмотрел он на меня с горечью.
— В этом мы, кажется, сходимся, — пробормотала я. — Только жизнь, к сожалению, упрямее наших желаний.
Суань Кун отвел взгляд в сторону дома. Сквозь тонкую бумагу окон двигались тени. Там Цин Шао, наверное, все еще следила за ужином. Лань Чжэ, скорее всего, рубила дайкон так, будто он лично оскорбил честь ее рода. Цзян Тан наверняка уже рассказывал лисятам что-нибудь возмутительно неправдоподобное про свои любовные похождения, а Мао Сяо страдал от всеобщей любви. И все это было до смешного мирным.
— Среди людей ведь тоже есть плохие и хорошие, — сказала я негромко. — Ты сам это знаешь.
— Это другое.
— Нет, — возразила я. — Это то же самое, только тебе больно признать это.
Он нахмурился.
— Линь Юэ...
— Нет, дай договорю. — Я подняла ладонь, останавливая его. — Я шла с вами через пол-империи. Я видела вас, когда никто не смотрит. Видела, как вы устаете, злитесь, боитесь, ошибаетесь. Видела, как вы спасаете друг друга, спорите, тащите на себе, молчите, когда не надо молчать, и идете дальше, когда логичнее было бы повернуть назад. И знаешь что? — Я всмотрелась в его лицо. — Вся ваша команда — хорошие люди.
