— Пиши, — сказала я, протягивая ему принадлежности. — Все отправляю фонари со своим желанием.

— А если я не хочу, чтобы кто-то знал мое желание? — он взял кисточку, но не спешил писать.

— Тогда не показывай. — Я пожала плечами. — Я свое тоже не покажу.

Он рассмеялся и отвернулся, прикрывая фонарь ладонью. Я сделала то же самое.

Тушь ложилась на бумагу легко, почти невесомо. Я вывела иероглифы медленно, тщательно, вкладывая в каждый штрих все, что было внутри.

"Пусть проклятие, что гложет его, рассыплется прахом. Пусть он живет долго и свободно. Пусть у него будет дом, куда можно вернуться" .

Я не стала писать о себе. У меня все есть. А то, чего нет, недосягаемо.

Закончив, я подняла голову. Вэнь Чжэнь уже смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Написала?

— Написала.

— Покажешь?

— Нет. — я покачала головой. — Ты же свой не показываешь.

— Справедливо.

Он протянул руку, и мы вместе опустили фонари на воду. Те покачнулись, привыкая к непривычной стихии, а потом медленно поплыли, увлекаемые течением.

Я смотрела, как два лотоса удаляются от берега, покачиваясь, словно танцуя. Их огни смешивались с огнями других фонарей, терялись в толпе светлячков, но я все равно видела свои. Два лотоса, плывущих рядом.

— Красиво, — тихо сказала я.

— О чем ты написала? — спросил он вдруг.

— Я же сказала, не покажу.

— Я не прошу показать. Я спрашиваю, о чем.

Я повернулась к нему. Он сидел так близко, что я чувствовала тепло его плеча. В глазах плясали отражения фонарей, и в них было столько нежности, что мне стало страшно.

— О том, чтобы ты был счастлив, — ответила я честно.

Он замер. Потом медленно, очень медленно поднял руку и коснулся моей щеки. Ладонь у него была теплой, чуть шершавой, и от этого прикосновения по коже побежали искры.

— А я написал о тебе, — сказал он тихо. — Чтобы ты, наконец, нашла дом.

Вода плескалась у наших ног. Фонари плыли вдаль, унося с собой желания, написанные тушью на тонкой бумаге. А мы сидели на камне, разделенные всего одним вдохом, и этот вдох становился все короче.

Его лицо приближалось. Медленно, словно он давал мне время отстраниться, если я захочу.

Я не хотела. Я закрыла глаза.

И в этот миг где-то на берегу грянул фейерверк. Толпа закричала, засвистела, зааплодировала. Вэнь Чжэнь дернулся, отстраняясь, и я открыла глаза, чувствуя, как внутри все сжимается от досады.

— Надо же... — выдохнул он, глядя на небо, расцвеченное алыми и золотыми хризантемами.

— Надо же, — эхом отозвалась я, глядя на него.

Фейерверк гремел, рассыпался, угасал. А между нами повисло то, что не успело случиться. И от этого "не успело" сердце щемило слаще и больнее, чем от самого сладкого боярышника.

Я почувствовала его взгляд раньше, чем повернула голову. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего внутри все переворачивалось.

— Нам пора, — сказала я, поднимаясь. — Суань Кун и Лань Чжэ, наверное, уже заждались. И Мао Сяо... Мао Сяо, наверное, съел все креветки в Цыйцзи и теперь не влезает в сумку...

Я несла какую-то чушь, лишь бы заполнить тишину, лишь бы не думать о том, что сейчас произошло, лишь бы не смотреть на него. Я сделала шаг к берегу, потом второй. И в этот миг его рука схватила мою.

Резко, властно, не терпящим возражений движением он дернул меня назад. Я потеряла равновесие, вскрикнула и полетела прямо на него.

Мир перевернулся. На одно безумное мгновение я увидела небо, усеянное звездами, отражение луны в его глазах, а потом мои колени уткнулись в холодный камень, а руки уперлись во что-то твердое и теплое.

Я сидела у него на коленях.

— Вэнь Чжэнь, ты...

Он не дал мне договорить. Его губы накрыли мои.

Я замерла. Все внутри меня: лисья суть, трехсотлетняя мудрость, осторожность, выученная годами изгнания, все закричало:"Беги! Что ты делаешь? Он же охотник! Он ненавидит демонов! Он убьет тебя!"

Но противное тело не слушалось.

Его губы были теплыми, чуть шершавыми, настойчивыми. Он не спрашивал разрешения. Он брал то, что, видимо, считал своим по праву. И самое страшное, я совсем не хотела сопротивляться.

Мои пальцы вцепились в его плечи, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе. Я сама не знала. А когда он провел языком по моей нижней губе, требуя, умоляя, настаивая, я открылась ему, как цветок раскрывается навстречу солнцу, хотя знает, что солнце может сжечь его дотла.

Я чувствовала его, и от этого поцелуй становился острее, отчаяннее, словно мы оба знали, что времени у нас в обрез.

Его рука легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, задели шпильку, и я на миг испугалась, что он ее выронит. Но через секунду мне стало наплевать на шпильки, на фонари, на весь этот город, на весь этот мир.

Был только он, только мы, только этот миг, вырванный у судьбы.

Не знаю, сколько это длилось. Мгновение? Вечность? Когда он оторвался от моих губ, я все еще сидела с закрытыми глазами, боясь открыть их и увидеть, что это был сон.

— Линь Юэ, — выдохнул он мне в губы.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня так, будто я была тем самым фейерверком, единственным во всей вселенной. В его взгляде не было ничего от охотника на демонов. Только... только...

Я не нашла слова. Вскочила, пошатнулась, едва не упала обратно. Ноги не держали. Сердце опять колотилось, заглушая шум реки.

— Нам... — голос сорвался. Я откашлялась. — Нам пора. Суань Кун. Лань Чжэ. Они ждут.

Он поднялся следом, медленно, плавно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.

— Линь Юэ.

Я попятилась.

— Не надо. Не говори ничего. Мы идем в Диюй. Ты идешь снимать проклятие. Я иду показывать дорогу. Все остальное... всего остальное не существует.

Я развернулась и почти побежала вверх по тропинке, прочь от реки, прочь от него, прочь от того, что только что случилось.

Камни скользили под ногами, подол платья путался, но я не останавливалась. Я должна была уйти. Должна была оказаться подальше, чтобы прийти в себя, чтобы вспомнить, кто я и кто он.

"Дура, — стучало в висках в такт шагам.— Дура, дура, дура! Что ты творишь? Он же ненавидит демонов! Вся его жизнь, охота на твой род! Он убивал таких, как ты, десятками!"

Я вспомнила тот день в лесу. Его меч у моего горла. Холод в глазах, готовность убить, не моргнув.

А потом вспомнила его пальцы, вплетающие шпильку в мои волосы. Его голос:"Чтобы ты, наконец, нашла дом" . Его губы на моих.

"Это ничего не меняет, — приказала я себе.— Он идет в Диюй. Я показываю дорогу. Потом мы расстанемся. Все. Точка".

Но где-то глубоко внутри, там, где жила та самая глупая девчонка, которая когда-то поверила художнику, кто-то шептал:"А если он другой? А если все иначе? А если..."

Я заткнула этот голос.

Перед глазами встало другое лицо. Холодное, прекрасное, с алым иероглифом между бровей. Владыка Западного Неба. Тот, кто назвался моим женихом. Тот, кто убил человека, которого я любила, просто чтобы доказать, что моя любовь ничего не стоит.

"Он сделает то же самое с Вэнь Чжэнем, — подумала я, и от этой мысли кровь застыла в жилах. —Если узнает. Если поймет. Если я приведу его к нему..."

Я споткнулась на ровном месте.

"Нет. Этого не будет. Я не позволю. Я не дам ему повториться. Лучше я никогда больше не увижу Вэнь Чжэня, чем увижу, как он превращается в пепел на моих глазах".

Я почти влетела во двор постоялого двора, тяжело дыша, с пылающими щеками и сбившимся дыханием. И замерла.

У дверей, прислонившись к косяку, стояла Лань Чжэ.

Она изменилась. Успела переодеться в привычное, но лицо... На ее лице не было обычной колючей настороженности. Оно было каким-то... мягким, что ли? И румянец на щеках, совсем не от быстрой ходьбы.