Он выдохнул. Камера всё ещё была при нём, но последние два часа он не сделал ни одного кадра. Объект давно ушёл из виду.

В 19:40 Джейкоб был в знакомой аптеке на 48-й в Бруклине. Проявил то, что успел снять — двадцать семь негативов. Остальные кассеты остались пустыми.

В 22:50 он стоял на углу 59-й и Пятой, под третьим фонарём от входа в зоопарк. В руках держал конверт с негативами. Он отснял не полный день, только утро и день до 17:00.

В 23:01 подошёл мужчина в тёмном пальто, мягкая шляпа, воротник поднят.

— Вечер сегодня тихий, — сказал он тихо.

— Обычный вечер, — ответил Джейкоб.

Мужчина взял конверт, открыл, быстро посмотрел на негативы под светом фонаря.

— Это съёмка не за весь день.

— Нет, — сказал Джейкоб. — После половины пятого я попал под слежку. Мужчина шёл за мной от Лексингтон и 60-й. Пришлось уходить. Он не отставал до самого Columbus Circle. Я бросил объект. Не смог продолжить.

Мужчина молчал несколько секунд.

— Вы уверены, что это была слежка именно за вами?

— Он повторял каждый мой манёвр. Когда я менял сторону улицы — он тоже. Когда я спустился в метро — он пошёл следом. Когда я вышел на 59-й — он вышел. Это не совпадение.

Мужчина кивнул.

— Сколько кадров всего?

— Двадцать семь. Утро, Уолл-стрит, обед, Maritime Trust, ювелиры, клуб на 47-й. Лица спутников чёткие. После уже ничего не снимал.

Мужчина закрыл конверт.

— Вам было обещано четыреста пятьдесят долларов.

— Но я не закончил, — сказал Джейкоб. — Берите за то, что есть. Триста хватит.

Мужчина посмотрел на него внимательно.

— Вы отказываетесь от остатка?

— Я не выполнил задание до конца. Триста — и мы в расчёте.

Мужчина достал пачку, отсчитал три сотни, протянул.

— Хорошо. Но в следующий раз — если заметите кого-то, уходите раньше. Не доводите до погони.

— В следующий раз я подумаю, брать ли такое задание вообще, — сказал Джейкоб.

Мужчина ушёл в сторону парка. Джейкоб постоял ещё минуту, сунул деньги в карман, повернулся и пошёл к метро. Ночь была тёплой, но ветер дул с реки — холодный и порывистый. Он поднял воротник и ускорил шаг.

Джейкоб проснулся в десять минут одиннадцатого. Свет уже давно пробивался сквозь тонкие занавески, ложился длинными полосами на деревянный пол. Сегодня он собирался отдыхать весь день. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как где-то внизу по улице проезжает грузовик, а потом снова становится тихо.

Вчерашний день казался теперь далёким и слегка размытым, как фотография. Он вспоминал бежевый плащ, серую шляпу, повторяющиеся движения того мужчины — и каждый раз приходил к одному и тому же: риск стал слишком явным. Не абстрактным, не тем, о котором предупреждают в письмах, а вполне конкретным, с шагами за спиной и взглядом, который ловит тебя в толпе.

Он решил, что сегодня не будет ни камеры, ни записной книжки, ни чужих маршрутов. Сегодня он просто побудет обычным человеком в городе, который всё ещё позволяет себе иногда забыть о работе.

Он встал, прошёл на кухню босиком. Заварил кофе в старой эмалированной турке, выпил его стоя у стола, глядя на пустую жестяную банку. Потом умылся холодной водой, побрился без спешки, надел светло-голубую рубашку с коротким рукавом и лёгкие серые брюки. Пиджак и шляпу оставил висеть на вешалке.

На улице было тепло — почти семьдесят девять градусов по Фаренгейту, — и верхняя одежда не требовалась. Вышел из дома он ближе к половине первого. Люди двигались неспешно, словно город сам замедлил темп. Мужчины в рубашках без галстуков, женщины с открытыми плечами, дети, бегающие с воздушными шариками. Никто никуда не спешил по-настоящему.

Джейкоб пошёл на запад, к Бруклинскому мосту, но не дошёл — свернул в маленький сквер у набережной. Там уже было полно народу: кто-то читал газету на скамейке, кто-то кормил голубей крошками, кто-то просто сидел, подставив лицо солнцу.

Он прошёл мимо лотка с мороженым — старый итальянец в белом фартуке крутил ручку машины, выдавливая мягкие спирали в вафельные стаканчики. Джейкоб купил два шарика — ванильного и шоколадного, — заплатил четвертак и отошёл к перилам. Мороженое таяло быстро. Он ел его медленно, слизывая капли с пальцев, глядя, как на Ист-Ривер скользят буксиры и маленькие прогулочные катера. Вода блестела, отражая небо и верхушки зданий Манхэттена. На противоположном берегу силуэты небоскрёбов казались почти нереальными — слишком высокие, слишком ровные.

Он доел рожок, вытер руки платком и пошёл дальше. Через двадцать минут он оказался у пруда в Бэттери-парке. Утки плавали лениво, иногда ныряли, оставляя за собой круги на воде. На берегу уже сидело несколько человек с пакетами хлеба и специального корма.

Джейкоб подошёл к пожилой женщине, торговавшей маленькими бумажными кульками с зерном. Купил один за десять центов, присел на корточки у кромки воды. Утки сразу подплыли — сначала осторожно, потом стали смелее. Он бросал корм по одной горсти, наблюдая, как они перехватывают зёрна в воздухе, как дерутся между собой за еду. Маленькие утята толкались, пищали, взрослые отгоняли их в сторону. Джейкоб улыбался. Просто смотрел, как они плавают, как качаются на волнах от проходящего катера, как встряхивают перья.

Когда корм закончился, он встал, отряхнул ладони. Утки ещё какое-то время крутились у берега, потом поплыли по пруду. Он постоял ещё немного, глядя на воду, потом развернулся и пошёл обратно в город.

К шести часам вечера он оказался в Нижнем Ист-Сайде. Солнце уже клонилось к горизонту, но жара почти не спадала — только воздух стал чуть мягче. Джейкоб зашёл в бар на углу Орчард и Деланси — это было старое место с облупившейся вывеской, длинной стойкой из тёмного дерева и вентилятором под потолком, который лениво гонял тёплый воздух. Внутри было прохладнее.

За стойкой стоял бармен с закатанными рукавами. Несколько завсегдатаев сидели по углам: один читал спортивную газету, другой разговаривал с кем-то по телефону-автомату в глубине зала. Джейкоб сел у стойки, заказал пиво и виски в качестве добавки. Он пил медленно. Пиво было холодным, с лёгкой горчинкой, виски обжигало горло. Через полчаса он заказал вторую порцию. Бармен молча поставил стакан, кивнул и отошёл обслуживать нового посетителя.

Вскоре рядом появилась женщина. Лет тридцати пяти, тёмные волосы собраны в свободный пучок, лёгкое платье в мелкий цветочек, на плечах тонкая кофта. Она села через два табурета от Джейкоба, попросила джин с тоником. Когда бармен отошёл, она повернулась к Джейкобу.

— Жарко сегодня, правда? — сказала она просто.

— Очень, — ответил он. — Но вечером уже легче дышать.

Она улыбнулась.

— Я Элис. Живу неподалёку.

— Джейкоб.

Они разговорились. Она рассказала, что работает в маленькой типографии на Бауэри, печатает меню для ресторанов и рекламные листовки. Он сказал, что занимается фотографией — не стал уточнять, какой именно. Она спросила, любит ли он гулять летом. Он ответил, что любит, когда удаётся не думать о делах.

Через час они уже смеялись над историей, как она однажды напечатала тысячу меню с опечаткой в слове «lobster» — получилось «lobester», и владелец ресторана сначала пришёл в ярость. Джейкоб угостил её вторым джином, потом третьим. Она не отказывалась.

В девять часов вечера она посмотрела на часы.

— У меня дома есть ещё бутылка джина и немного льда. Если хочешь — пойдём.

Он кивнул.

Они вышли на улицу. Прошли несколько кварталов до станции метро, спустились вниз. Поезд пришёл быстро — он был почти пустой. Они сели рядом, она положила голову ему на плечо. Он чувствовал запах её волос — лёгкий, цветочный.

До Бронкса ехали долго. Пересели на другой поезд, потом вышли на 149-й улице. Прошли пешком по тихим улицам — здесь было меньше шума, чем в центре, дома были ниже, окна светились мягким жёлтым светом.

Элис открыла дверь старого кирпичного дома, поднялись на третий этаж. Квартира оказалась небольшой: гостиная с диваном, накрытым пледом, кухня за занавеской, спальня с большим окном на улицу. Она налила джин в два стакана, добавила тоник из бутылки, которая стояла на подоконнике. Они выпили стоя у кухонного стола.