А вот казни бывают, это точно. Как казнят? Да вешают обычно, редко иначе. Ну, пару раз колдунишек жгли, было дело. Голову срубили боярину одному месяц назад, тоже было. Да и всё, пожалуй. У нас, чай, не Рим какой-нибудь, где от нищих не протолкнуться, и не Багдад, где живьём в масле варят. У нас народ спокойный, царю и отечеству верный, а что разбойники случаются, так эта братия везде есть. Они, словно вошь, сами заводятся, ежели не мыться в бане, да в храм не ходить, Свет не славить. Так что и нечего про них думу думать, кто про вошь раздавленную вспоминает? Ну вот то-то же.

Вот и сегодня, едва тьма начала уступать место свету, свершилась одна такая казнь, тихо и незаметно. Преступника вывели во двор с высокими стенами, быстро зачитали приговор, надели на голову мешок, а на мешок петлю, и палач рванул рычаг люка. Сдавленный крик мгновенно стих, когда тело, пролетев полтора метра вниз, рвануло крепкую верёвку, ломая осуждённому шею. Босые ноги в холщёвых штанах дёрнулись в последней судороге, по штанине расплылось мокрое пятно.

Зрителей было непривычно много. Обычно при казнях мелких преступников, тем более, в такой ранний час, их было по минимуму. Конвой, глашатай, палач, священник, если казнимому он нужен, вот и всё. Сегодня же, кроме перечисленных, на задний двор пришли сразу два князя, Барбашин и Котырев, известный в узких кругах маг Кудей, целых четыре Призванных со Старой Земли, и вдобавок к ним одна арестантка.

Мужчины стояли молча, стараясь не выказывать эмоций. Впрочем, даже попаданцы успели насмотреться всякого, так что никого не стошнило. Женщины реагировали по разному. Арестантка с непроницаемым лицом и отстранённым интересом, а блондинка со смешанными чувствами. Когда под Вершининым с деревянным стуком провалился пол, Крыгина вздрогнула, но не отвела взгляда от «последнего танца», лишь судорожно втянула воздух и, кажется, не дышала до конца агонии.

Затем Барбашин молча кивнул, и его подопечные поспешно и с видимым облегчением покинули мрачное место, где сам воздух был пропитан болью и отчаянием.

Выйдя на мощёную площадь, князь повернулся к землянам:

— Ну, вот и пришла пора прощаться, други мои. Пришло время вам лететь дальше, пробовать свои силы без нашей опеки. Верю я, что вы не посрамите звание староземельцев, и будете числиться в лучших учениках магической школы, — он поочерёдно пожал руки Гараеву, Сорокину и Герцману, остановился напротив Крыгиной. — На вас, Карина Александровна, надежда особая. Коли исполните порученное, то считайте меня своим должником. Дело вам предстоит нелёгкое, опасное, но уж коль согласились, то и повторять лишний раз про то не стану.

Он осторожно пожал руку блондинке, потом не выдержал, обнял ее, тихо шепнув на ухо:

— Кудея слушайся, девочка, он тебя вытащит. А после школы приходи ко мне, я тебя с родителями Даниила сведу. Договорились?

Ранним июньским утром, когда ночи самые короткие, а дни самые длинные, из ворот Сыскного Указа выехала ничем не примечательная карета. Гербов на дверцах не было, кучер был одет вполне обычно, даже лошади были ничем не примечательные. Выехав на улицу, карета нырнула в предрассветный туман, накрывший Старгород, и подсвеченный розовым светом восходящего солнца. Сделав несколько поворотов, попетляв по улицам, карета спустилась к пристани, остановившись у причала.

Из кареты вышли трое: седовласый старик и две женщины. Старик был одет в потёртый камзол, на боку у него висела длинная шпага на перевязи, а шея была замотана шёлковым шарфом. Спутницы были одеты тоже небогато, но добротно, как одеваются обычно в дорогу не шибко богатые дамочки дворянского сословия. Несколько случайных свидетелей лишь глянули лениво на троицу, да и пошли себе дальше по своим делам. Ну, лезет в лодью старый, но ещё крепкий дед, а с ним две молодки, ну и что? Разве что бабёнки внимание привлекли бы, да закутаны они аж до самых глаз, видать, от утренней свежести прячутся. А так, ничего барышни, видно, что не старые, вон как ловко по сходням идут, упасть не боятся. У одной из-под косынки волос наружу вылез чёрный, а у второй чёлка на лоб упала светлая, вот и все приметы.

Капитан лодьи, видимо, ожидал лишь этих троих, потому что, как только пассажиры оказались на борту, сходни тотчас были втянуты, концы отданы, и корабль отвалил от причала, влекомый течением, понукаемый шестью парами вёсел и управляемый твёрдой рукой рулевого. Когда лодья вышла на стрежень, вёсла были убраны, а мачту украсил грязноватый парус, поймавший утренний ветерок, и добавивший ходу. Взошедшее солнце развеяло туман, в Старгороде начался обычный день, и никто и не вспомнил про небольшой кораблик, ушедший вниз по течению.

На невысоком возвышении на корме стоял, расставив ноги, широкоплечий детина с густой бородой, подставив лицо утреннему солнцу. Одет он был просто, как одеваются все, кто ходит по Оке и возит не изысканную публику: в просторные парусиновые штаны с нашитыми по бокам карманами, рубаху навыпуск с косым вырезом и широкополую панаму, прикрывавшую от солнца загорелое, обветренное лицо. Ноги его были босы, но неподалёку стояли крепкие сапоги с торчащими из голенищ портянками. Руки уверенно и крепко лежали на штурвале, плавно сдвигая его то вправо, то влево — в зависимости от силы ветра, течения и изгибов берега.

К рулевому поднялся юнга — молодой парнишка с облупленным носом и выгоревшими на солнце вихрами. Он принёс лукошко, в котором лежал нехитрый завтрак: картошка в мундире, несколько варёных яиц, пирог в тряпице и кувшинчик молока.

— Вот, дядька Иван, отведай, — предложил подросток. — А то вышли‑то в темень, а уж солнце поднялось.

— Давай, — кивнул рулевой, протягивая руку к корзинке. — Вставай‑ка за штурвал, да правь вон на тот холм пока. Помнишь, чему учил вчера?

— Агась, — солидно ответил тот, вставая сбоку от рулевого колеса и берясь за торчащие рукоятки. — Всё помню, дядька. Шибко не крутить, ловить ветер да тебя слушать.

— Пока и так сойдёт, — добродушно усмехнулся здоровяк. — Глядишь, выучишься — сам лодью водить будешь.

— Я на галеон хочу пойти, — сообщил вихрастый. — Фёдор Игнатич как‑то сказал, что есть такие корабли, и ходят они далеко‑далеко, аж за край земли. Вот и я на таком служить хочу. Хочу в море‑окиян, чтобы землю обогнуть, земли невиданные своим глазом глянуть, чудеса заморские посмотреть.

— Ишь ты. А кем же ты на галеоне будешь, Вихорка?

— Как это кем? — шмыгнул носом юнга. — Капитаном, конечно, как боярин Рудаков с укшуями своими! Или шкипером, как дядька Фёдор, или рулевым, как ты. Что, разве не смогу?

— Коли лениться не будешь, так и сможешь.

— Или наберу себе команду, как гусляр Ватута из Великого Новгорода, и отправлюсь в Индию. Там, говорят, злата‑серебра видимо‑невидимо, берега жемчугом блестят, а по улицам слоны о трёх головах ходят. И слоны те ростом выше собора в Китеже. Как думаешь, дядька Иван, правду бают али брешут?

— Насчёт золота, думаю, враки, — усмехнулся рулевой, откусывая кусок пирога. — А вот элефанты — почему нет, встречаются. Видел я такого в Турции: на нём тамошний султан ехал. Правда, трёх голов у того слона не было, врать не стану — видать, недомерок какой‑то попался. Рога были — оне у слона‑то прямо из носа растут, а нос длинный, словно рука, и змеёй сворачиваться может. Сильный зверь: на спине карету тащил, а в карете султан с дочерью и охраной сидели.

— Вот диво‑то какое! — глаза мальчишки загорелись. — Мне бы хоть одним глазком на слона того глянуть!

— Мал ты ещё, Вихорка, — ухмыльнулся Иван в бороду. — Вот подрастёшь, не на слонов глядеть будешь, а на султанову дочку заглядываться начнёшь.

— Да ну их, недоумок этих, — насупился Вихорка. — Они дерутся только да смеяться начинают, коль им скажешь чего.

— Вот и я про то говорю, мал ты.

— Да чего смотреть‑то на них, дядька? Ты вон на тех девиц, что утром к нам сели, тоже не смотрел.

— Дурень ты, и болтаешь попусту, — нахмурился рулевой. — Забыл, на кого работаешь? В Сыскном Указе за лишний погляд и глаза лишиться можно. И вообще, сказано же тебе, чтоб не трещал попусту про грузы, что возим?