Ей вспомнилось, как её в первый раз «замели», на поминках давно нелюбимого мужа, когда она ввязалась сначала в ссору, а потом в бессмысленную потасовку с его дружками, пришедшими пожрать и попить на халяву в таком же бедном кафе, в каком зарезали Равиля, и она, ещё совсем девчонка двадцати двух лет, но уже вдова, прожившая в браке меньше года, попала в камеру. Там ей не повезло получить в соседки Фаю Бровь, тётку лютую, на расправу скорую.

Фая, здоровенная бабища со сросшимися в одну линию бровями, на новенькую положила глаз, без затей объявив её «своей». От такого заявления Эльвира испугалась, а от испуга окаменела. Но после того, как Бровь засветила ей под глаз кулаком, страх прошёл, оставив лишь холодную ярость. Опять? Опять⁈ Когда её оторвали от зэчки, на той живого места не было, вся морда была изорвана острыми зубами Эльвиры, которые она не задумываясь пустила в ход. И Каринке не поздоровится, если она бычить начнёт. «Пиранья» она, как же… Курица.

Когда у решётки появился дородный мужик с мясистыми щеками, вывернутыми полными губами под мерзкой щетиной, и принялся масляными глазками на заплывшей жиром роже разглядывать двух голых женщин, «Пиранья» с визгом отлетела в дальний конец камеры и забилась в углу, сжавшись в комочек.

Не понимала, дура безмозглая, что мужиков, особенно таких, как этот толстый урод, заводит женский страх. Он даёт им уверенность в своей власти и желание причинить боль, чтобы почувствовать ещё большую власть и насладиться страхом жертвы. Терпеть такое? Уж лучше пустить в ход все способы причинения боли козлам, и даже если они окажутся сильнее, разобьют тебе башку, отправив в отключку, трахнут тебя по-всякому или и вовсе прикончат, победа им не достанется.

Лучше уж сдохнуть, вцепившись зубами в чью-то глотку, как бойцовый пёс, чем скулить возле параши, как безотказная сучка. А если выживешь, то к людям можно пойти и предъяву кинуть или же самой долг взять, и никто тебе слова не скажет, потому что ты для всех в своём праве будешь, а не шмарой плечевой, по первому щелчку ноги раздвинувшей.

И когда Эльвира, нисколько не стесняясь своей наготы, подошла к решётке, и глядя в глаза жиртресту спросила, чего тому надо, тот от её голоса и тона отшатнулся на миг, а потом разозлился. Но лаяться, как она ожидала, не стал, а вместо этого швырнул ей в лицо ворох одежды. Тряпки до глазом не моргнувшей Муратовой не долетели, упав на пол или повиснув на поперечных полосах решётки, а вертухай плюнул на них и молча свалил в темноту.

Рус улёгся на нары по примеру дрищеватого Валеры, и скорчился креветкой. От стены тянуло холодом, из окна несло сыростью, Руслан даже позавидовал соседям за стеной, у них наверняка сквозняка не было. Правда, и света тоже, но на что тут смотреть? На кирпичную кладку? На дырку параши в углу, пустые кувшины и два помятых ведра, из которых несло блевотиной? Надо бы слить эту гадость в дыру, а то в камере вонь стоит, но говорить или что-то делать не хотелось, хотелось спать. А ещё хотелось тепла, ему даже пришла в голову мысль предложить всем сесть поближе, чтобы греться друг об друга, но он её отогнал, как стрёмную. Не настолько уж и холодно, чтобы об мужиков тереться. Вот Светку бы сюда, это да.

Мысль про рыжую девицу мелькнула и пропала, не до Светки было, не до её рыжих волос. Он в сотый раз крутил ситуацию и так, и эдак, и не мог придумать ничего, что его расстраивало и злило. Даже патлатый Валера дотумкался спросить про тюремщика, а Руслан почему-то нет. Почему? Наверное, потому что очухался последним, и того мужика в глаза не видел и не слышал.

В камере воцарилось молчание, каждый думал о своём. Руслан почувствовал, что начинает погружаться в сон, и это вдруг его привело в бешенство. Что ж они, так и будут тут сиднем сидеть и жопы морозить в беззвестности? Какого, спрашивается, хера их тут маринуют?

Он вскочил, задев пальцами ног Гараева, от чего тот аж подпрыгнул, и бросился к решётке.

— Эй! — заорал Рус в темноту, колотя по ржавым прутьям кулаком. — Эй, есть там кто? Эй!

— Тише! — шикнул кто-то, даже непонятно кто, но Руслан не унимался.

— Эй, там, мать вашу! Открывай, начальник!

Он пнул прутья босой ногой, ударился пальцем, завыл, обхватив левую ступню и принялся материться. Из глаз брызнули слёзы боли и обиды. Обиды на всё и всех, включая самого себя. Какого чёрта, спрашивается, попёрся к той братине поганой? Усадил бы Светку себе за спину, да рванул бы к речке, что в паре километров протекает. Там пляжик знакомый, дно песчаное, тишина и благодать. А самое главное, никого рядом нет. Разделись бы они с рыжей догола, кинулись бы в воду, тёплую уже сейчас, по весне, потому что погода стоит уже две недели как жаркая. А потом они бы… А вместо этого, вместо горячего женского тела, окружает его могильным мрак и голые мужики. И неизвестно ещё, что с ними дальше будет.

Горестные мысли прервал раздавшийся в темноте глухой голос:

— Ну, чего разорались? Все очухались?

В наступившей тишине послышались неторопливые шаркающие шаги, в коридоре темнота озарилась мягким светом. Руслан вытер лицо и отступил от решётки, вглядываясь в подошедшего мужика. Был тот невысоким, пожилым и тощим. Седые немытые патлы свисали до плеч, лицо было изборождено глубокими морщинами и, словно этого было мало, через всю щеку от брови до подбородка тянулась белёсая полоса шрама.

В руке старик нёс старинный фонарь, мало что освещавший дальше нескольких метров в округе. Чтобы не слепить самому себе глаза, мужик держал его низко, почти на уровне колен, и оттого сразу лицо его Руслан не разглядел, а первое, что бросилось ему в глаза — рыжего цвета башмаки с разноцветными шнурками. На правом шнурок был чёрного цвета, а на левом коричневого. Сама обувь была такая же неказистая, как и её владелец, старая и неухоженная.

Над башмаками виднелись мятые штаны из грубой ткани, Руслан даже затруднялся её опознать, потому что больше всего она походила на мешковину. Держались штаны на широком кожаном ремне с тускло блеснувший желтизной бляхой. В штаны была заправлена рубаха-поло из такой же ткани, с распахнутым воротом со шнуровкой. Поверх рубахи накинута была порыжевшая кожаная жилетка. С одной стороны на поясе висела крепкая узловатая дубинка в металлическом кольце, а с другой связка старинных ключей, позвякивающих при каждом шаге.

Подошедший поднял фонарь повыше и стал с прищуром оглядывать пленников, что-то бурча себе под нос.

— Здорово, отец, — сказал Гараев, подходя поближе и становясь рядом с Русом, а старик тут же сделал два шага назад, чтобы физрук не смог достать его своей длинной сильной ручищей. — Извини, что побеспокоили. Скажи пожалуйста, где это мы, а?

— Известно где, — буркнул тот. — В темнице.

— А темница где? — не выказывая недовольства, спросил физрук.

— Известно где. В тюрьме, — последовал информативный ответ.

— А тюрьма где? — не сдавался толстяк. — В каком городе, в какой стране?

— Много знать будешь — состаришься, — морщины на дублёном лице тюремщика чуть дрогнули в намёке на усмешку. — Утром главный придёт, скажет, что вам знать надобно, а пока сидите тихо, ясно? А не то я вас дурным газом угощу, будете потом неделю животом маяться.

— Ладно, отец, я понял, шуметь не будем, — примирительно поднял вверх ладони физрук. — Нам бы только согреться как-то, а? Одеяло какое или одёжку. Да и пожрать бы чего, если можно.

— Не можно, — быстро ответил «отец». — Кормёжку на вас не готовили, так что и не получите сегодня ничего. Прикрыться чем — принесу, ладно уж. А еды нет, понял?

И не дожидаясь ответа старик развернулся и пошаркал обратно в темноту коридора, в окружении круга света от лампы. Раздался стук двери, затем чуть слышно лязгнул замок.

Горбоносов повернулся к остальным и ошарашенно спросил: