В общем, пришлось идти, сразу после завтрака. Я, если честно, выпил лишь кружку сбитня, опасаясь, что когда ведьму начнут жечь, меня стошнит. И Тёмке сказал, чтобы не налегал на еду, если опозориться не хочет.

Сказал, наверное, громче, чем следовало: мои слова услышали все земляне. Вялые разговоры тут же прекратились. Каринка прикрыла рот ладонью и выскочила из‑за стола. Физрук с мрачной рожей отложил кусок серого хлеба и отодвинул тарелку с кашей. Остальные последовали его примеру. Лишь Дархан продолжил черпать «веслом», но ему объедаться сам Кудей велел, если самурай хочет поскорее выздороветь.

Вышли на улицу. Прошли двор, хозяйственные постройки, миновали крепостные ворота. Я посмотрел на стены, на штандарт рода Ламар, торчащий над воротами. Сине‑белый кусок ткани слабо колыхался, напоминая всем и каждому, что новый барон вступил в свои права.

Мои немногочисленные шмотки ехали в телеге, я же шёл налегке, придерживая кинжал, снятый с убитого наёмника. Кинжал был так себе — ни украшений, ни брутального вида, кроме размеров. Обычный тесак с лезвием сантиметров сорок, но я всё равно подвесил его на пояс. Трофей как-никак, честно заработанный.

Как пить дать, перед обедом Василий опять нарядит нас в тегиляи и даст в руки бердыши, «чтобы привыкали к воинской справе», и начнёт гонять, как салажат. В принципе, я не против: недавняя схватка показала, что это дело нужное. Но опять этот вонючий халат, опять однообразные движения, пот, лезущий в глаза, дрожащие руки и колени, крики инструктора…

Жечь баронессу решили на околице, между замком и деревней, которая его обслуживала, на берегу неширокой речки. Далию заковали в колодки, к которым были прикованы цепи. Их концы держали подчинённые князя Котырева — их тут, с приездом Барбашина, набралось больше сотни человек. Все в доспехах с совой на кирасе, все с оружием. Больше половины несут трабуко, многие держат огнестрел горизонтально, чтобы с затравочной полки не сдуло порох. Вьётся дымок горящих фитилей.

От кого они собрались отбиваться? От вояк Плио?

Старый барон ехал на своём жеребце впереди, на жену не оборачивался. Далия пыталась что‑то кричать, умолять, но Василий отвесил ей оплеуху, да такую, что у женщины голова едва не оторвалась. Дальше приговорённую тащили волоком на цепях. Через десяток шагов на неровностях дороги заалели кровавые следы от ссадин и порезов. Вскоре ведьма пришла в себя и опять пошла самостоятельно, шатаясь из стороны в сторону, обводя толпу диким взглядом. Пол-лица у неё вздулось от синяка, оставленного сержантом, из носа и уха текла кровь, капая на рубище, в которое её обрядили.

Местные на страдания баронессы не обращали внимания, я тоже старался держать покерфэйс. Блондинка, впрочем, не выдержала: рванулась к Кудею, но тот бросил на неё такой взгляд, что Крыгина отшатнулась и больше не пыталась заговорить. Видимо, поняла — бесполезно.

Место казни виднелось издалека. Поляна на берегу реки, удобный спуск к мосткам, длинные доски причала, выдававшиеся на несколько метров в воду. К причалу были привязаны четыре лодки, одна даже с мачтой. С бортов свисали сети, но рыбаков на судах не было.

Дров для сожжения не пожалели, куча вышла здоровенная. Дерево уложили хитро, с явным опытом: поверх поленницы соорудили помост из плетня — похоже, кто‑то лишился части забора. Из центра помоста в небо торчал необработанный древесный ствол — кору даже не успели ободрать, так торопились.

Вокруг собралась внушительная толпа зевак — и, что поразило больше всего, среди них было немало детей и женщин. Господи, они-то здесь зачем?

— Гляди‑ка, из Заливного и Покровки народ прибежал, — донёсся голос одного из аборигенов, шедших рядом с нами от самого замка.

— Дык не каждый день ведьму жгут, — отозвался другой, заметно шепелявя. — Я свово младшого вчерась по вечёру к куму послал, чтоб предупредить, значить. Иначе кум‑то мне до гробовой доски припоминал бы, что его не позвали.

— А, ну тады понятно. Кум же в Заливном у тебя живёт?

— Агась, тама. Ён уж два лета, как туды перебрался, к вдове мельника под бочок.

— Повезло же бабу такую отхватить! И хозяйство, поди, справное?

— Ну дык! Он и сам у меня хваткий, кум‑то. Мельничиха, вишь, три года вдовствовала, сама управлялась. Женихов, говорят, оглоблей гоняла, а кум смог к ней подходец найти, так‑то вот. Сейчас, как сыр в масле катается… Да вон он, глянь, на бричке сидит, рядышком с супружницей. Весь разодетый, фу ты ну ты.

— Ох и крепка баба у него! Чуть не вдвое ширше.

— Агась, есть за что подержаться, гы‑гы!

— Не то что баронеска ведьмовская — кожа да кости.

— И не говори! Чего в ней колдунишка нашёл, спрашивается?

— Я вот тоже так думаю. Глянь‑ка, еле ноги волочит, зараза. Чую, сдохнет быстро, уж больно тощща.

— Ну, не скажи, бабы — оне терпеть умеют. Я вот намедни свою кнутом перетянул разов сколько‑то, так она наутро встала, как ни в чём. А я ишшо думал, не переборщил ли?

— Эт за что ж ты её так, кнутом‑то?

— Дык снасильничали её, когда наёмники разбегались, вот и учил уму‑разуму. Я ить тоже пострадамши! Мне вон два зуба выбили, курей покрали, порося закололи, да корову увели, пока её на сеновале валяли. Корову особливо жаль, хорошо доилась. Ладно, лето пока, а зимой что делать будем, опять лапу сосать, как о позапрошлом годе? Да и ежли эта стервь понесёт, я должон буду байстрюка воспитывать? Ладно бы от барона — он, можа, деньжат на корову бы дал, а то так, ворюга какой‑то. Гастон‑то, поди, ни гроша не даст, хоть наёмники евойного папаши безобразничали.

— Эх, жизня…

— И не говори…

Я покосился на разговорчивых. Два мужика, у одного фингал под глазом и щека опухшая, второй на вид целый. Обычные такие мужики, какими в учебнике крестьян рисуют. Одеты чисто, на одном даже сапоги имеются, тогда как шепелявый щеголяет в чём-то, вроде деревянных калош. Оба небритые, с куцыми бородёнками. Заметив, что я на них смотрю, шепелявый дёрнул приятеля за рукав. Тот оглянулся на меня с испугом, и оба прибавили ходу, втягивая головы в плечи и стараясь затеряться среди соседей. А у меня из головы не шло замечание шепелявого. У него жену изнасиловали, а он про куриц вспоминает, об уведённой корове страдает. Вот, что тебя ждёт, Игорёк, если не сможешь в люди выбиться!

Аарон Борухович Герцман

Мы стояли втроём, наблюдая за последними приготовлениями к казни. Далию Плио затащили на эшафот и теперь привязывали к столбу не только цепями, но и верёвками. Руки завели за столб и тоже связали. Женщина была опутана со всех сторон.

Верёвки — понятно, но зачем цепи? Оказалось, железо в них не простое, оно блокирует магические способности.

— Колдун за жизнь держится крепко, на любую подлость пойдёт, лишь бы свой век продлить, — пояснял боярин, стоя между мной и Русланом. — Душу‑то он Тьме отдал, и после смерти во Тьму же сгинет — ну, это вроде ада по‑вашему. Токмо вы про ад лишь из библий и коранов знаете, а мы с Тьмой рядом ходим. Потому колдунов да ведьм надо огню предать, чтобы душу от скверны очистить, а пепел в реку бросить.

— Зачем в реку? — отстранённо спросил Руслан.

— Бегучая вода завсегда от нечисти наипервейшая преграда, — охотно ответил Семён. Потом посмотрел поочерёдно на нас и посуровел голосом. — Ты, Руслан, брось кукситься. Забыл уже, как в нашем мире оказался? Бабёнка эта — ты не гляди, что она молодая да невинная на вид. Ведьмы — они завсегда такие. Но нутро у неё подлое, а душа чернее чёрной ночи. Она бы тебя не пожалела, поглумилась бы всласть, а потом прирезала без всяких колебаний. Так что учись, как надо от зла избавляться! И не смей глаза отводить, когда костёр запылает, слышишь? Нельзя слабину этим тварям показывать, надо в себе стойкость воспитывать.

— Как‑то уж больно крутой урок получается, — буркнул Горбоносов.

— Зато надолго запомнится, — возразил мальчишка.

Ну а как мне его называть, Семён Иванович, что ли? Так он всё равно меня вдвое младше. Пацан и есть. Ему бы в школе учиться, перед девчонками краснеть и порнуху тайком от родителей смотреть. Вместо этого: боярин, с боевым магом за колдунами гоняется, головы рубит и пришлых жизни учит. А я учусь! Может, и не стану магом, как Кудей, или рубакой, как Семён, но уже свой путь наметил.