Закончив на этой туманной ноте, Роман Михайлович выдохнул. Но Анна, похоже, совершенно не восприняла его слова всерьёз. По крайней мере, ему так показалось. Она по-прежнему выглядела довольной и нетерпеливо постукивала пальцами по колену.

— Простите за повторение вопроса, — произнесла она, — но когда я могу приступать?

Роман Михайлович уставился на неё в изумлении. Она или глухая, или глупая… Но однозначно с ней не всё в порядке. Ни один человек, побывавший в этом отделении, не хотел бы там работать. А она там была не раз — и всё равно хочет. Что же с ней не так? Откуда она такая взялась? Странная, непонятная, непоследовательная, переменчивая. Почему она то одна, то другая? Почему то полна чувств, то холодна, как лёд? Почему то святая, то грешница?

Роман Михайлович окончательно запутался.

А Анна поднялась на ноги, посмотрела на него сверху вниз и произнесла:

— Думаю, я могу приступать прямо завтра. Документы у меня на руках, я не хочу откладывать…

— Ну, если так… — наконец вымолвил Роман Михайлович. — Тогда приступайте завтра. Если будут проблемы — приходите ко мне.

Губы Анны тронула лёгкая улыбка.

— Я запомню ваше предложение. А сейчас прощайте.

Она слегка поклонилась и выскочила из кабинета, оставив Романа Михайловича растерянным и удивлённым.

И всё-таки она удивительна. Предугадать её мысли и поступки невозможно. Что же из этого выйдет? Похоже, с этого дня он будет очень часто заглядывать в отделение отверженных. Не сможет устоять и будет бегать проверять, всё ли у неё хорошо…

По негласной традиции мой переход в отделение отверженных означал и перемену места жительства. Мне выделили комнату в подвальном помещении.

Когда я зашла туда, то поразилась до глубины души. Она была такой грязной и так отчаянно воняла, что закрались подозрения: неужели здесь держали каких-то животных? И вообще, весь подвал выглядел темницей, которую не мыли лет триста, наверное.

Зажав нос, я обернулась к кастелянше и вопросительно приподняла брови.

— Разве это жилое помещение? По-моему, здесь жить невозможно.

Женщина смерила меня хмурым взглядом.

— Значит, живи на улице, — бросила она и, развернувшись, потопала прочь.

Я схватилась за голову. Вот почему Роман Михайлович выглядел таким виноватым, когда говорил мне о переводе сюда. Видимо, сюрпризы только начинаются.

Я больше часа выдраивала комнатушку. Маленькое узкое окно было только под потолком, на уровне земли. В комнате стояла сырость, стены были покрыты тонким слоем плесени. Это же убийство для организма!

Потребовала у кастелянши кувшин уксуса. Та нехотя дала. Мне пришлось обработать все стены, пол и потолок, чтобы убить грибок. Хотя бы матрас оказался сухим и чистым. Он был набит сухой травой, но выглядел ровным и аккуратным. Я застелила его простынёй и прикрыла одеялом.

Щербатый стол стоял в углу, под ним — отхожее ведро. Да уж, это действительно темница. По-другому и не скажешь. Тут даже стула не нашлось и не было ни единой полки, чтобы поставить книги.

Да, книги я прихватила с собой. Пусть это было незаконно, но я не думаю, что кто-то помнил о том, что в углу каморки хранилось такое богатство. С этого момента буду считать эти книги исключительно своей собственностью.

Справившись с уборкой, я поправила на себе одежду, потуже скрутила волосы и решила отправиться к своему непосредственному начальству — к некоему Сергею Антоновичу Бутанскому, о котором я слышала очень много нелестных слов.

Да, я уже бывала здесь и обращала внимание на недомытый пол и грязноватые стены. Но теперь осматривала окружающее более тщательно и внимательно.

Пока шла по коридору отделения, замечала, что ручки на дверях палат были грязными. Вокруг них красовались пятна от множества прикосновений. Пол выглядел тусклым, мусора на нем я не заметила, но его однозначно давно не мыли.

Странно… Здесь явно не хватает санитарок. Или же они отчаянно ленивы…

Медсестры, проходившие мимо, не здоровались, хотя я была одета в точно такую же форму. Высокомерие не обогнуло и это Богом забытое место.

Наконец, я остановилась перед дверью в кабинет начальства. Постучала. После разрешения войти — вошла.

За огромным дубовым столом сидел грузный мужчина. Его лоснящиеся щёки подрагивали от напряжения, потому что он что-то старательно выводил пером в большой книге. На голове у мужчины красовался очевидный парик: столь идеально накрученные волосы не могли принадлежать ему самому.

Я коротко огляделась. Обстановка в кабинете была просто шикарной, как будто я только что из подворотни попала во дворец. Здесь всё кричало о богатстве и роскоши: тяжёлые бархатные портьеры, массивный ковер с золотым узором, инкрустированный шкаф, блестящий хрусталь на столике у окна, несколько дорогих картин в позолоченных рамах, а рядом — часы с боем на резной тумбе. Даже перо в его руках выглядело драгоценным.

Наконец, мужчина закончил писать, отложил перо и посмотрел на меня недовольным, флегматичным взглядом. Окинул меня с головы до ног, поджал пухлые губы и произнёс:

— Я так понимаю, вы Анна Кротова, наша новоявленная медсестра. Только что окончили курсы, не так ли?

— Да, это я, — я поклонилась, как требовал местный этикет.

— Что ж, посмотрим, посмотрим, на что вы способны.

Он поднялся, потянулся к какой-то бумаге, развернул её. Я поняла, что это моё личное дело.

— О, — удивился он, — так вы дочь знаменитого профессора Кротова. Откуда у него дочь? — он хмыкнул. — Старый холостяк вообще никогда не был замечен в обществе женщин. Впрочем, вы на него действительно чем-то похожи. А он не слыл красавцем, замечу…

Мужчина скривился. Я поняла, что меня только что обозвали дурнушкой. Скривилась в ответ, стараясь игнорировать подобную грубость, и делая вид, что улыбаюсь. Но моя гримаса не ускользнула от взгляда Сергея Антоновича.

Он нахмурился и после строго выдал:

— Что ж, я взял вас в наше отделение только с условием, что вы проработаете испытательный срок. Если через месяц мне не понравится ваша работа, я позабочусь о вашем увольнении и оставлю соответствующую характеристику. Вам всё понятно, Анна?

Я едва сдержалась, чтобы не съязвить. Но, сцепив зубы, проговорила:

— Понятно.

Не время ерепениться. Я пришла сюда помогать, а не отстаивать свою гордость.

— Можете быть свободны. За вами закрепляются семь палат, — он назвал их номера и нетерпеливым жестом выпроводил меня из кабинета.

Впечатления у меня были крайне негативные. Впрочем, я не потеряла доброго расположения духа. Почему? Потому что я хотела здесь работать. Я хотела помочь обречённым. Я хотела что-то изменить.

Однажды нам с профессором это уже удалось. В этом отделении люди не выздоравливали. Они просто уходили. Отмучивались. Проживали свои последние дни и часы. Но я бы хотела, чтобы это отделение было пустым. И теперь у меня есть шанс, потому что я здесь работаю официально.

Первым делом я обошла все палаты, за которыми меня закрепили. На моё появление никто даже не отреагировал. В двух палатах лежали мужчины. В трёх — женщины. А в одной — дети.

Я вздрагивала всякий раз, смотря на измождённые лица. Кто-то метался в бреду, кто-то выглядел апатичным, кто-то спал. А может быть, это уже был и смертельный сон. Почувствовала, как сердце начинает безумно колотиться в груди.

Я нашла укромный уголок, чтобы перевести дух. Мне нужен план действий. Я теперь медсестра, но не врач. По крайней мере, я могу контролировать работу санитарок. Могу наблюдать за состоянием больных. Могу оказывать первую помощь. За это теперь меня не будут судить, и это очень хорошо.

С чего же начать? Начну-ка я с того, что избавлюсь от беспорядка и дикого хаоса, который тут царит.

И правда, в каждой палате на полу валялся мусор. Запах был отвратительный. Полы здесь действительно не мыли очень, очень долго.

Я заглянула в последнюю закрепленную за мной палату. В ней было настолько душно и так сильно воняло, что я не выдержала и вышла. Похоже, кто-то не вынес судно за очередным больным.