— Действия, подавляющего жизнь невидимого врага, — задумчиво произнёс Иван Константинович. — Какая прелесть научной дерзости… Продолжим. Ночью — тоже.

Мы продолжили несмотря на дикую усталость. Я промывала стекло за стеклом, обжигала иглы и горлышки, перемалывала в ступке гнилые цитрусовые корки в надежде выделить «чистый сок плесени», фильтровала и помечала этикетками. Профессор аккуратно записывал все полученные результаты. Временами нас охватывало отчаяние — то плесень вырастет «не та», то желатин потечёт от жаркой ночи, то колбы треснут от неосторожного касания к пламени. Но каждый раз мы скреплялись и повторяли.

Под утро, когда в окно уже ложилась блеклая полоска света, я уронила лоб на сложенные руки. Профессор положил мне на плечо теплую, сухую ладонь

— Ещё немного, — сказал он спокойно. — Я уверен: мы на верном пути.

Я поднялась. Мы добавили к фильтрату щепоть соды — чтобы «успокоить» кислотность, снова профильтровали и повторили опыт.

Я закрыла глаза и выдохнула. Перед внутренним взором вспыхнули детские лица из «отделения обречённых».

— Дети должны жить, — произнесла шёпотом.

— Должны, — подтвердил профессор. — Но прежде, чем идти к ним, мы убедимся в безопасности. Днём попробуем образец на коже здорового санитара, на царапине. Никаких поспешностей.

Я кивнула. Волнение сменялось собранной решимостью. Перед нами была ещё долгая дорога — очистка, повторные пробы, осторожные тесты. Но главное уже произошло: в крошечной лаборатории, среди стекла, пламени и тишины, надежда впервые стала осязаемой…

Неужели мои старания наконец-то приносят ощутимые плоды?

Я проснулась от настойчивого стука в дверь, с трудом разлепила глаза и застонала от боли. Оказывается, уснула в кресле в неудобной позе, и шея дико затекла. С трудом выпрямилась, а стук тем временем становился всё настойчивее.

Огляделась. Кажется, я уснула прямо в лаборатории. Профессора не было. Я предположила, что он отдыхает у себя в комнате — она была смежной с его кабинетом.

Вышла из лаборатории, прошла через кабинет и осторожно открыла дверь. На пороге стоял незнакомый молодой человек. Кажется, из служащих. Да, я пару раз видела его мельком среди преподавателей. Возможно, он был чьим-то секретарём или посыльным.

Он посмотрел на меня хмуро, как тут все обычно смотрели на меня, и строго произнёс:

— Геннадий Иванович потребовал, чтобы вы немедленно возвратились на курсы.

Я удивилась.

— Но ведь Иван Константинович подписывал разрешение для меня остаться в его лаборатории на семь дней… — проговорила растерянно.

— Сегодня уже девятый, — раздражённо буркнул молодой человек.

Я изумлённо выдохнула. Девятый день? Всё это время пролетело для меня, словно один миг. Но сердце сжалось от тяжёлой мысли: девять дней — это слишком много для тех детей в «отделении обречённых». Что, если я опоздала? Что, если их жизни уже оборвались, пока я здесь возилась с пробирками? Меня охватил страх — что не успею, не помогу, и тогда всё окажется напрасным.

— Да-да, конечно, я обязательно скоро приду, — поспешила согласиться я и закрыла дверь.

Так. Без паники! Чему быть, того не миновать!

Нужно забрать свои вещи, привести себя в порядок. Боже, всё это время я не была в душе!

Развернувшись, я увидела, как из комнаты сонный и взлохмаченный вышел профессор.

— Господин… — я бросилась к нему и остановилась в паре шагов. — К сожалению, мне нужно уходить. Оказывается, прошло уже девять дней. Моё присутствие требуется на курсах.

Старик явно огорчился. Потупил взгляд, причмокнул губами.

— Как жаль, дорогая, — произнёс он. — Мы ведь уже дошли до финальной стадии…

— Да, — выдохнула я. — Но боюсь, мне всё-таки нужно возвратиться. Я не хочу лишаться документа об образовании. Давайте я буду забегать сюда вечерами.

— Не торопись, — профессор наконец принял решение. — Я могу и сам доработать наши образцы. Ты-то заходи, но работать не будешь. Тебе ещё больше недели нагонять пропущенный материал. Давай так: помогать будешь только в случае крайней необходимости.

А потом он вдруг улыбнулся, и тысячи морщинок разбежались по его лицу.

— Ты просто замечательная девочка, настоящий учёный! Я горжусь тобой. Ты — истинная дочь своего отца, кто бы мог подумать!

Кажется, он даже прослезился…

Его теплые слова затронули тонкие струны в моей душе. Они пробрались куда-то глубоко, туда, где я давно чувствовала пустоту. Будто отец, которого у меня в реальности толком никогда не было, положил руку мне на плечо и сказал: «Я верю в тебя». Глаза защипало, но я сдержалась.

Вместо этого тоже расплылась в улыбке.

— Спасибо, профессор, — произнесла задорно, чувствуя глубокое облегчение. — Меня очень радует ваша похвала.

— Да, и не забывай о том, кто ты, Аннушка! И не слушай всяких глупцов, которые клевещут на тебя. Не волнуйся. Даже если с курсами у тебя не заладится, обязательно приходи ко мне. Я тебе любое образование обеспечу. И место работы тоже. Главное — держись. И веди себя благоразумно. Не давай повода противникам вытирать об тебя ноги.

— Спасибо, учту, — радостно произнесла я и поспешила в лабораторию, где собрала свои вещи: кое-что из одежды и пару книг.

В помывочной было пусто, и я очень быстро привела себя в порядок. Вернувшись в комнату, переоделась, после этого поспешила на занятия. Кажется, я пропустила только первый урок.

В классной комнате меня встретили самыми разными взглядами: кто-то смотрел с интересом, кто-то с недовольством, кто-то равнодушно. Преподавательница поджала губы. Это была тётка Клавдии. Конечно, уж после случившегося с племянницей она меня точно любить не станет.

Не успела я присесть, как она завалила меня массой вопросов. Хотела унизить перед всем классом в отместку за свою племянницу, но не тут-то было. Всё, о чём она спрашивала, было мне прекрасно знакомо ещё из прошлой жизни, поэтому ответила я без запинки. Она, правда, кривилась, всё время пыталась прицепиться ко мне, но в итоге усадила, так и не сказав, удачным был мой ответ или нет.

Однако то, что я не растерялась и даже при таком жёстком допросе ответила на все вопросы, вызвало удивление и даже восхищение в глазах некоторых девушек. Кажется, я начинаю побеждать в этом мире — хотя бы в сердцах некоторых.

После занятий я поспешила в свою комнату. Каково же было моё изумление, когда в неё, помимо Марии и Александры, вошла та самая барышня-аристократка, у которой Клавдия была на побегушках.

Я уставилась на неё в недоумении и буквально загородила проход. Та посмотрела на меня снизу вверх — я была немного выше её ростом — и с презрением произнесла:

— Чего встала? Дай пройти.

— Подожди-ка, — заупрямилась я. — Зачем ты заходишь в чужую комнату?

Она презрительно фыркнула:

— И вообще не чужую. Теперь я здесь живу.

Она легонько оттолкнула меня в сторону, прошла и бросила книжки на койку, на которой прежде спала Клавдия. У меня рот открылся от изумления. Что она тут забыла? С чего это вдруг?

Мария и Александра вели себя нарочито холодно. Не со мной, а с ней. Похоже, они тоже были недовольны столь странным соседством. Я решила не заострять внимание и поспешила к своей койке. Разложила вещи, в сумку, сложила то, что требовалось постирать. Придётся заняться этим как-нибудь вечером. Одежда у меня заканчивалась.

Целый вечер я всеми силами игнорировала девушку. Звали её, кстати, Иоланта. Она была дочерью барона — большая шишка. Марию и Александру постоянно дергала с приказаниями: то подай воды, то поднеси тетрадь, то зажги свечу. К сожалению, обе девушки её боялись и действительно всё это делали.

Я же молча закипала на своей койке, поражаясь чужой наглости. Наконец, Иоланте надоел мой игнор, и она прямо заявила:

— Ну что ты молчишь, Аня? Неужели боишься меня?

Я подняла на неё спокойный взгляд:

— С чего бы мне тебя бояться?