Я собрала все обрывки знаний, что когда-то читала в книгах, слышала на лекциях.

— Антибиотик… — начала осторожно. — Это вещество, которое способно уничтожать или останавливать рост бактерий. И если их можно убить, то и болезнь исчезнет…

Посмотрела на Ивана Константиновича испытующе: слышал ли он о бактериях. Но старик не выразил удивления. Значит, их уже обнаружили…

Обрадовалась и добавила уже более горячо:

— Нужные нам вещества иногда выделяют плесневые грибки. Они отравляют своим соком другие живые крошечные организмы. Если мы сумеем выделить этот сок и превратить его в лекарство, можно будет побеждать воспаления, гнойные раны, болезни горла.

Я подыскивала слова, стараясь говорить так, чтобы он понял, не спугнув его излишней фантастичностью.

— Подумайте, профессор, — продолжала я с жаром. — Лекарство, которое не просто сбивает жар или облегчает боль, а уничтожает саму причину недуга!

Он слушал так внимательно, что мне казалось — каждое слово впечатывается в его сознание.

— Постойте, барышня, — профессор вдруг поднял руку, мягко прерывая мой пылкий поток. Его глаза блеснули живым интересом. — Откуда у вас такие сведения? Разве ваш отец… неужели он работал над этим незадолго до смерти? У него были записи?

Я смутилась. Слишком острый вопрос, и ответить честно было невозможно. Лёгкий холод пробежал по коже, но я собралась и произнесла ровно:

— Да, отец работал над этим. Но записей не осталось. Я говорю только с его слов.

— Замечательно! — Иван Константинович оживился так, что даже приподнялся с кресла. — Я давно хотел узнать, над чем именно трудился ваш отец в последние годы. Он ведь намекал на какое-то сенсационное открытие, но делиться подробностями раньше времени категорически не желал. Вот оно! — он улыбнулся широко и искренне, как мальчишка. — Я просто счастлив!

Я поразилась своей удаче. Значит, можно всё списать на отца Ани? На его авторитет и на его имя? И мне не придётся ломать голову над тем, как оправдать собственные знания! Я почувствовала, как напряжение покидает плечи, дыхание стало ровнее.

«Спасибо, Господи», — пронеслось в мыслях. Я расслабилась и возблагодарила небо за эту неожиданную милость.

Профессор, между тем, уже снова всматривался в меня с живым интересом, готовый ловить каждое слово и дальше.

— Аннушка! Можно вас так называть? Думаю, это действительно станет сенсацией! И еще! Сделаем вот что: я освобожу вас от занятий на целую неделю. Наго́ните потом пройденный материал?

Я кивнула, профессор хохотнул.

— Я знал, что не ошибся в вас!

Широко улыбнулась: в нем я тоже не ошиблась…

Я была в восторге. Теперь меня не интересовало, кто что подумает или скажет, какой ещё виток сплетен произойдёт после того, как я останусь здесь, в кабинете профессора на целую неделю. Да-да, он позволил мне и ночевать здесь, если этого потребуют эксперименты. И дело в том, что к его кабинету примыкала небольшая лаборатория, где как раз можно было попытаться сделать антибиотик. Меня захватила страсть — страсть к медицине, которая пришла со мной ещё из прошлой жизни, а также огромное желание помочь несчастным детям.

Мы начали тем же вечером. Правда, мне пришлось отнести преподавательнице заявление, подписанное профессором. Она посмотрела на меня с огромным неодобрением, но перечить не стала. Всё это не важно, пусть я женщиной, которую опустят ещё ниже, лишь бы моё дело принесло плоды.

Лаборатория оказалась тесной, но светлой: высокий стол у окна, спиртовые горелки, стеклянные колбы с ватными пробками, фарфоровая ступка, пипетки, несколько узких пробирок в деревянной стойке и старенький микроскоп. На полке — банки с мясным бульоном и желатином, рядом — чистые стеклянные пластинки и широкий колокол для укрытия посевов от пыли.

Я прекрасно понимала: знаний о нужных процессах у меня было не так уж много. Я — терапевт, а не микробиолог, но любознательность всегда жила во мне. В прошлой жизни я нередко почитывала книги по микробиологии, больше из интереса, чем по долгу службы. В памяти уцелели некоторые обрывки, намёки, несколько принципов…

И всё же этого оказалось достаточно. Иван Константинович не зря был профессором: он подхватывал мои туманные идеи, превращал их в ясные мысли, заполнял пробелы своими знаниями и опытом. То, что я называла почти наугад, он тут же облекал в форму науки.

— Начнём с плесени, — сказала я, чувствуя, как от волнения чуть дрожат пальцы. — Нам нужен тот самый зеленовато-голубой грибок, что поселяется на хлебе.

Иван Константинович кивнул, он был оживлен и доволен, хотя передвигался с трудом.

— Достанем всё нужное. А стерильность обеспечим кипячением и огнём, — отозвался он деловито.

В лаборатории нашлось всё необходимое.

Мы прокипятили пинцеты и иглы, обожгли горлышки колб, разлили тёплый бульон с желатином тонким слоем в неглубокие чашки-блюдца. Я уложила на них крошки подсушенного хлеба с крохотными «островками» нужной плесени и накрыла стеклянным колоколом. В воздухе пахло тёплым бульоном и лёгкой сыростью. Сердце гулко билось — будто от каждого моего движения зависели чужие жизни.

Ночь тянулась длинно. Мы работали молча, только иногда профессор негромко спрашивал:

— Дальше?

— Дальше — посев микробов для пробы, — отвечала я. — Сначала на стекле и в бульоне. Если плесневой фильтрат подавит рост, у нас появится шанс.

Мы взяли мазки из горла у одного из фельдшеров с насморком (с его согласия, под строгой тайной), развели их в бульоне и засеяли тонким «газоном» на желатин. Инструменты — снова в кипяток, края посуды — к пламени, ватные пробки — плотно. Я не позволяла себе ни одной лишней небрежности: в этом мире стерильность была роскошью, но мы выжимали из неё всё.

Через сутки первый заход разочаровал: выросли тёмные, неправильные колонии — «не та» плесень. Я стиснула зубы.

— Выбросим, — твёрдо сказала я. — Нам нужна зелено-голубая, бархатистая.

— Согласен, — только и ответил профессор.

Мы повторили всё снова: другие корки хлеба, тоньше слой, суше воздух под колоколом. На третьи сутки на стекле рассыпались ровные изумрудные островки. Я не удержалась и улыбнулась — так широко, что щёки заболели.

— Кажется, это оно, — шепнул профессор, заглядывая в микроскоп.

Мы залили созревшие колонии плесени чистой тёплой водой, осторожно сняли их стерильной петлёй и пропустили жидкость через плотный бумажный фильтр. Получился мутноватый, едва пахучий настой — запах сырой земли и яблочной кожуры. Это был наш грубый «фильтрат».

Дальше — простейшая проба. На две одинаковые стеклянные пластинки я нанесла по капле мутного бульона с «нашими» микробами, рядом — по капле фильтрата плесени. Под колокол — и ждать. Профессор ходил по лаборатории, сцепив за спиной руки; я сидела, обняв колени, и ловила каждое его движение взглядом.

Час, второй. На первой пластинке бульон оставался равномерно мутным, жизнь в нём кипела. На второй по краю капли проступил светлый венчик. Под микроскопом — словно выкошенная полоска: движение микробов в ней редело, слабело (микроскоп, конечно, был крайне примитивным. Бактерии в нем выглядели, как палочки и точечки, но уследить за их движением было возможно)

— Видите? — прошептала я.

Профессор долго молчал, вглядываясь, потом выдохнул:

— Вижу. И, кажется, не верю собственным глазам.

Мы пошли дальше. Развели фильтрат в разных пропорциях, заложили ряд пробирок с бульоном, внесли туда одинаковое количество «наших» микробов. В одну — каплю фильтрата, в другую — две, третью оставили без него. Прокалённые ватные пробки, огонь, аккуратность — и снова ожидание.

К вечеру две опытные пробирки заметно «светлели»: осадок на дне был меньше, чем в контрольной. Микроскоп подтверждал: в препаратах из опытных пробирок бактерий становилось явно меньше, их движение становилось более вялым.

— Это ещё не лекарство, — сказала я, хотя руки дрожали от счастья. — Но это — первый признак действия.