Но в этот момент раздался оглушительный треск, и крыша, объятая пламенем, провалилась вовнутрь.

Я, глядя на это всё, почувствовала, что буквально "отъезжаю" в обморок — от ужаса, от осознания того, что, возможно, потеряла Романа Михайловича навсегда.

И действительно отъехала. Мрак накрыл с головой, иллюзорный покой затопил сознание…

Когда же очнулась, то вспомнила всё в первое же мгновение — и попыталась резко присесть. Голова закружилась, затошнило, но я уже оглядывалась вокруг, пытаясь понять, что происходит.

Вместо горящего здания вокруг была комната.

Я соскочила с лекарской кушетки, поспешно обулась и рванула прочь, едва не падая от слабости. В коридорах было полно народу. На меня никто не обращал внимания.

Я схватила первую попавшуюся медсестру и прокричала ей в лицо:

— Роман Михайлович Гаврилов! Помощник главврача! Он жив? Где он? Скажите!

Но она отрицательно мотнула головой — ничего не знает.

Я схватила другую. Потом ещё одну. И так — человек пять, пока наконец не увидела кого-то из лекарей.

Ах да… это же тот самый противный со всех сторон родственник княгини — Степан Павлович собственной персоной. Бледный, взъерошенный — он раздавал жёсткие указания окружающим.

Я подбежала к нему и даже в какой-то степени грубо потребовала:

— Скажите, где Роман Михайлович? Что с ним? Расскажите мне! Я должна знать!

Он воззрился на меня, как на букашку, посмевшую укусить его за нос. Уже собирался дать отпор, но, кажется, что-то вспомнил. Наверное, тот факт, что я считаюсь невестой младшего княжича.

Он подавил гнев и недовольно проговорил:

— Он в реанимации. Идите в ожоговое отделение и не мешайте работать!

Отвернулся, продолжая командовать медсёстрами.

А я поняла: жив. Слава Богу, жив!!!

Правда, от волнения едва не отъехала снова, но прислонилась к стене, пытаясь утихомирить бешено колотящееся сердце.

Однако реанимация — это очень, очень плохо…

Реанимация занимала треть этажа, и туда абы кого не впускали. Более того, на входе стояли охранники в форме княжеской охраны. Я сразу поняла, что это из-за Романа Михайловича. Боже, неужели опасаются какого-то нападения или возможных провокаций?

Меня, естественно, не пропустили — мол, кроме сотрудников терапевтического и ожогового отделений никому вход запрещён.

Однако мимо проходил какой-то доктор, имени которого я даже не знала, и он тихо шепнул охранникам, что я невеста Романа Михайловича. Воины переглянулись, смутились, несколько мгновений колебались — и всё-таки меня пропустили.

Я была благодарна тому врачу, имени которого так и не узнала. Надо же, кто-то за последнее время успел расположиться ко мне. Наверное, это всё благодаря статусу.

Внутри реанимации царила тяжёлая, гнетущая тишина. Пространство было разделено на несколько секций ширмами и занавесями из плотной ткани. В воздухе стоял резкий запах лекарств, крови и дыма. Где-то тихо стонали больные, слышалось приглушённое дыхание, звон металлических инструментов и негромкие, сдержанные голоса медперсонала.

Я остановила медсестру и спросила, в какой палате Роман Михайлович. Та коротко указала направление.

Когда я вошла, первым делом поняла: это отдельная палата — для явно титулованных особ. Просторнее остальных, с толстыми стенами, отдельным окном, массивной кроватью, чистым бельём и собственным столиком для лекарств. Здесь было тише, спокойнее, уютнее, если уютной в принципе может быть палата тех, кто находится на грани смерти….

Впрочем, заметила я всё это мельком — потому что всё моё внимание было приковано к больному, лежащему на широкой койке.

Роман Михайлович был укрыт тонким одеялом. Руки тщательно перебинтованы, грудь тоже. Лицо же, не считая нескольких царапин, было совершенно чистым — только очень бледным и явно исхудавшим.

Чёрные длинные волосы, разметались по подушке. Заострившиеся черты вызвали приступ жалости и боли — так что мне даже пришлось схватиться за сердце, чтобы оно не выскочило наружу.

— Роман Михайлович… — прошептала я, осторожно подходя ближе и останавливаясь рядом с ним.

Смотреть на него было больно. Боже, возможно, на теле ужасные ожоги! Я попыталась найти карточку с описанием его состояния, но не нашла.

Наконец почувствовала слабость в ногах, придвинула стул и присела вплотную к кушетке.

Он спал. Пальцы во сне едва заметно подрагивали. Мне отчаянно захотелось взять его за руку, но я не смела, боясь причинить ему боль. В душе царил такой раздрай, что я едва могла дышать.

Даже не представляла, что сказала бы ему, если бы он сейчас был в сознании. Может быть, похвалила бы. Сказала бы, что он молодец, герой. А может быть — даже извинилась? Не знаю. Всё, что приходило в голову, выглядело таким ничтожным.

Я до сих пор не могла понять, что между нами происходит. Ещё недавно была уверена, что его отношение ко мне на самом деле было совершенно равнодушным.

Но зачем-то же он тогда меня поцеловал перед тем, как войти в горящее здание? Что-то в этом было. Так не поступают, когда в сердце пусто…

Моё сердце в ответ на эти мысли заколотилось.

— Роман Михайлович… — прошептала едва слышно. — Я понимаю, что вы меня не слышите, но я просто не могу молчать. Это молчание гнетёт. Я не знаю, что сейчас сказать. Вы удивительный человек. У вас такое благородное сердце. Вы пожертвовали своим здоровьем, чтобы спасти людей, обречённых на смерть. У меня нет слов, чтобы выразить своё восхищение. Поэтому буду сейчас мямлить и говорить непонятно что. Мне жаль… жаль, что между нами были разногласия, размолвки. Я не совсем понимаю вас, вы, наверное, не совсем понимаете меня. Но самое главное сейчас — чтобы вы были здоровы. Чтобы вы выкарабкались, и всё у вас было хорошо. Только держитесь, слышите? Только поскорее возвращайтесь к нам…

Я запнулась, опустила голову, а потом всё-таки добавила:

— Возвращайтесь ко мне.

И вдруг его ресницы дрогнули. Медленно, будто осторожно Роман Михайлович открыл глаза.

Я замерла, рассматривая его затуманенный взгляд и буквально перестав дышать.

— Вы меня слышите? — прошептала я и осторожно прикоснулась к его ладони. — Роман Михайлович, как вы?

Он смотрел на меня несколько мгновений и не шевелился, будто изучал. Я не могла понять выражения его лица.

И вдруг его пересохшие губы растянулись в едва заметной улыбке.

Эта улыбка произвела на меня такое впечатление, что я едва не разрыдалась. На самом деле я человек несентиментальный, довольно-таки хладнокровный, но меня просто накрыло облегчением, болью, состраданием — не знаю ещё чем.

Отчаянно захотелось прижаться к нему и прошептать что-то ласковое. И только привычка никогда не делать поспешных шагов остановила меня.

Вдруг дверь в палату распахнулась, и кто-то влетел внутрь.

— Что здесь происходит?! Кто вы такая?! — раздался визгливый мужской голос.

Я осторожно обернулась. Передо мной стоял молодой человек — смутно знакомый. В докторском одеянии, с перстнем на пальце, указывающим на принадлежность к аристократии, с раздражённым и недовольным выражением лица.

— В эту палату запрещено кого-либо впускать! Немедленно выметайтесь! Вы из какого отделения?

Я поняла, что он заметил на мне одеяние медсестры, и именно поэтому так себя повёл.

— Эй! Зачем вы касаетесь пациента?!

Он наконец разглядел, что мои пальцы всё ещё лежат на ладони Романа Михайловича.

Я поспешно встала и посмотрела на молодого человека с недовольством.

— Здесь тяжело больной пациент. Не думаю, что стоит рядом с ним разговаривать криком!

У молодого человека глаза полезли на лоб от моей «наглости». Он набрал воздуха в грудь побольше, собираясь продолжить свои вопли, но я резко прервала его:

— Прежде чем вы продолжите, — резко сказала я, — будьте добры, отчитайтесь.

Он замер, явно не ожидая подобного поворота.