— Легче, — хрипит он. — Ненавижу тебя. Ты не заслужил всего этого. И нихрена не ценишь то, что у тебя есть.
— Это ты, придурок, никогда нихрена не ценил всего, что у тебя было! — рявкает Рома. — А теперь остался с голой задницей и хочешь повесить всех собак на меня.
— Не было у меня ничего, — цедит Милош. — Отец меня всю жизнь ненавидел. И Маринку тоже. Лишение нас наследства было вопросом времени.
— Значит, надо было сразу послать его к чертям и начать жить без его бабок, ясно?! — орёт Ермолов. — И не пытаться примазаться к бабкам моего отца!
— Я вообще-то вкалывал, не забывай, — шипит Милош.
— Да что ты?! Вертеться у своих левых дружков в их невнятном бизнесе — это называется вкалывать? Лучше бы свое дело открыл и помощи у моего папаши в развитии попросил — он бы поддержал.
— Наверное, я не такой умный и смелый, как ты, Ермолов, — холодно хмыкает Милош. — А потом мои дела — это мои дела. Знаешь, хорошо у меня всё или плохо, мне всё равно по кайфу ломать тебе всё. И баб твоих вертеть на одном месте. А вот эта твоя особенно хороша — я сразу приметил...
Он коротким кивком указывает в мою сторону.
Ермолов рвётся к Милошу, хватает его за ворот рубашки.
— Не смей!
— Посмею... - хрипит Милош ему в лицо. — Ещё как. Не сейчас, так потом. Только что бы рожу твою перекошенную от злобы увидеть и запомнить на всю жизнь.
Всё... Резьба слетает.
Кулак Ермолова летит с ужасающей скоростью и врезается в челюсть Милоша. Тот распахивает глаза. Роняет голову к своему плечу, теперь алая кровь сочится на его рубашку ещё быстрее.
Чувствую, как мое горло перехывает от ледяного ужаса и липкой тошноты. Перестаю дышать и понимаю, что ноги не держат, и поэтому просто опускаюсь в снег. Тут же по телу бежит колючая волна дрожи, но мне не до этого — я сосредоточена на попытках справиться с резко нахлынувшей слабостью.
Ещё удар. Красовский не удерживается на ногах — секунда, и он летит в снег на обочине. Рома с рыком бросается к нему, подхватывает за воротник пальто.
— Вставай и дерись, придурок! Или ты только хорохориться умеешь?!
Рома приподнимает Милоша, и Красовский пользуется этим. Его бледное лицо искажается от ярости, он делает резкий удар ногой. Ермолов тоже летит в снег, кулак Милоша рассекает ему скулу. Секунда — и они уже оба скатываются в овраг с сиротливо торчащими по его склонам ветками кустов.
— Прекратите! Хватит! — пытаюсь кричать, но у меня получается только хрипло вопить.
Слезы льются по моему лицу. Рваным движением вытираю их, поднимаюсь на ноги и через глубокий снег бегу к парням.
Холод не дает нормально двигаться, но я все равно иду и ещё и стараюсь ускоряться.
Глухие звуки ударов, рык, месиво из снега и крови... Рома отталкивает Милоша, подхватывает за съехавший рукав пальто, бросает в сторону. Тот летит к дереву, ударяется о него спиной. Эта стычка становится всё опаснее... Смотрю на Рому: если Ермолов отделался парой царапин, то на лицо Милоша страшно смотреть.
Кажется, ещё один удар и...
— Стой! — повисаю на локте у Ромы. — Прошу тебя — хватит!
Ермолов застывает. Милош почти в отключке полулежит у заснеженных корней дуба. Он хрипит, тяжело дышит... При этом костерит Ромку на чём свет стоит. Даже пытается встать, но в итоге сдаётся. Рома смотрит на него, сжав губы в тонкую линию. В его зеленых глазах — что-то настолько острое, что даже мне не по себе.
— Прошу... - повторяю.
Рома поворачивается ко мне, и вижу, как его лицо меняется в один миг — в глазах исчезает острота, и лютый холод становится не таким колючим.
— Нужно отвезти его в больницу, — говорит он. — Или вызвать скорую.
— Я вызову.
Бросаю короткий взгляд на Милоша, торопливо пробираюсь через снег к машине Ермолова. Подхватываю телефон с сиденья, набираю номер экстренной службы.
Следующие два часа пролетают, как один миг. Больница, отец Ромы, визжащая в истерике Марина, влепившая Роме пощечину, на которую он совершенно никак не реагирует...
— Ничего серьезного, но подлатать, конечно, придется, — заключает врач, выходя из палаты Милоша.
Марина плачет. Владимир хмурится и пристально смотрит на сына.
— Он знал, на что идёт, — бросает Рома. — Я предупреждал его, что он доиграется.
— Пусть так. Однако теперь я окончательно понял, что вы с Милошем не можете спокойно жить рядом, а значит...
— Ч-что? — Марина испуганно вскидывает заплаканное лицо. — ... Это значит?..
— Я отправлю вас с братом учиться и работать в другую страну, Марина. — Ермолов-старший чуть прищуривается. — Обеспечу вам необходимое, но и от вас буду ждать отдачи.
Марина удивленно хлопает глазами, переваривая новую информацию, а Рома... Рома просто берёт меня за руку и уводит за собой.
Мы спускаемся вниз, садимся в его машину. Не сопротивляюсь — какое там в таком-то состоянии. Ермолов отвозит меня домой. Всю дорогу мы молчим — да и какие разговоры, толком и говорить не могу от шока после произошедшего. Когда подъезжам в наш ночной двор, мне кажется, будто я за эти несколько часов успела слетать на Луну и вернуться... И да, я все ещё в платье, в котором была на ужине... Только выглядит оно уже совсем ненарядно. А ещё в нём дико холодно.
Выхожу из машины, Ермолов следует тенью за мной. Заходим в подъезд, поднимаемся на нужный этаж. Мне так не терпится увидеть сестру — она все изволновалась... Я, конечно же, уже сообщила ей, что еду домой...
Подойдя к квартире, застываю. Ухватываюсь за ручку двери и, не поворачиваясь, говорю:
— Спасибо за помощь.
Мне так много хочется сказать, но... Я не знаю как и что. Да и голова сейчас совсем не соображает. Однако особые слова и не понадобились. Ведь... Вздрагиваю, как чувствую его прикосновение к моей руке. Он подходит ближе, и мне кажется, будто меня окутывает дуновение горячего ветра.
Ермолов, подхватив меня под локоть, разворачивает к себе и прижимает к груди. Онемев, растерянно хлопаю глазами. Но напряжение уходит почти сразу. Так хорошо и знакомо у его твердой груди, в его сильных руках...
— Прости меня, — шепчет мне в волосы. — Умоляю, Мира. Прости.
Мои губы сами расплываются в улыбке. Прикусываю губу, закрываю глаза... И обнимаю Рому.
Эта секунда меняет всё. Он только крепче прижимает меня к себе, утыкается носом мне в макушку, целует. Отстранившись, обхватывает мое лицо руками... Смотрит на меня так долго, будто бы не видел сто лет. А я смотрю на него и... Не могу удержать улыбки. И слез, которые уже бегут по обветренным на морозе щекам.
— Уже простила... - роняю я.
Он целует меня, и я отвечаю на этот поцелуй. Меня буквально распирает от счастья. А через десять секунд мы слышим хруст ключа в двери.
Услышав нас из квартиры, Улька выбегает в подъезд. Она орёт от радости, обнимает меня, расцеловывает. Спустя десять минут мы уже сидим на кухне: пьем чай, разговариваем...
Рассказываю сестре всё, что произошло. Уля слушает, распахнув рот. Рома почти ничего не комментирует и не добавляет. Он вообще почти ничего не говорит. Просто сидит за столом, едва заметно улыбается и не спускает с меня взгляда — такого теплого и любящего, что я нутром чувствую это тепло, и тоже не могу не улыбаться.
— Так, я пойду. В магазин сбегаю, а то чай — это всё хорошо, а вот с ужином у нас как-то не очень, так что... Ну, в общем. Я... Пойду...
Явно спеша оставить нас наедине, сестра быстро накидывает пуховик, натягивает шапку и вылетает из квартиры. На некоторое время мы с Ермоловом остаемся одни. И... он вдруг не может наговориться со мной. Кажется, будто плотину прорвало. Он рассказывает мне всё-всё, говорит так искренне, с таким переживанием, что мне самой передается его боль. Просит прощения, и я прощаю. Признается в любви, и я признаюсь в любви в ответ.
Осыпает мое лицо и руки поцелуями, обнимает, прижимает к себе. А я целую его в ответ, обнимаю и прижимаюсь к его груди, растворяюсь в его сильных руках. А ещё, тихонько прикрыв глаза, улыбаюсь. Мне кажется, что я самая счастливая на свете.
