Я проскальзываю в бальный зал после того, как охрана обыскивает меня у двери. На мне костюм, и я даже уложил волосы в некоторое подобие не — беспорядка. Я осматриваю комнату, не зная, где встать или с кем говорить. Я ожидал много представителей индустрии, но, кажется, здесь в основном обычные люди. Пожилые женщины. Много женщин. На вывеске в вестибюле было написано, что благотворительная организация называется «Фонд поздних лет».

Я замечаю её у сцены, она смеётся с двумя пожилыми женщинами. Её тёмные волосы собраны в художественный беспорядок, на ней струящееся золотисто — жёлтое платье, которое невероятно смотрится на её бронзовой коже. Оно облегает каждый изгиб ее тела, а асимметричный подол открывает большую часть бедра.

Молли Мэй машет мне рукой, словно мы старые друзья.

— Уайатт!

Она отделяется от группы и неторопливо подходит ко мне. На ней черные туфли на каблуках с ремешками, которые обхватывают лодыжки.

— Посмотри на себя, — тянет она. — Ты хорошо выглядишь в приличной одежде. Мне нравится весь этот чёрный. Очень по — джонникэшовски (прим. пер.: отсылка на Джонни Кэша. Вы поняли, да?).

Я одёргиваю воротник рубашки.

— У меня сложные отношения с цветом, — отвечаю я, и она смеётся.

Подходит официант, его поднос уставлен не бокалами для шампанского, а маленькими стаканчиками с чем — то янтарным.

— Тема бурбона, — поясняет Молли, усмехаясь.

— Что это за благотворительная организация? — спрашиваю я, принимая стаканчик.

— Они собирают деньги на уход за пожилыми, с акцентом на женщин. Я помогала им и в прошлом году. Обедала с председательницей, и она рассказывала, что в большинстве домов престарелых женщин больше, чем мужчин. Потому что мужчины, в среднем, умирают раньше. Многие из этих женщин, особенно замужние, внезапно оказываются одни в этих местах, страдая от деменции, болезни Альцгеймера или других недугов.

— Это очень печально.

— Я знаю. Моя бабуля в похожей ситуации, — говорит мне Молли Мэй. — Так что это для меня своего рода личное дело.

Мы еще немного болтаем о благотворительности, но вскоре я отвлекаюсь, потому что до сих пор не понимаю, зачем она пригласила меня сегодня вечером.

— Кажется, тебе скучно.

Я смотрю на её насмешливое лицо.

— Прости. Я просто... задаюсь вопросом, зачем я здесь, — признаюсь я.

— Поняла. Ты из тех, кто сразу переходит к делу. — Она отпивает бурбон, привлекая моё внимание к своим красным губам. — Я подкупила Тоби, чтобы он прислал мне несколько треков с твоего альбома.

Я прищуриваюсь.

— Он прислал?

— О да, этот мужчина сделает для меня что угодно. — Она подмигивает. — Как и большинство мужчин. Но я слушаю их без остановки и...

— Молли Мэй, — прерывает кто — то. — Мне нужно ненадолго украсть тебя. Вероника умирает от желания познакомиться!

Я сдерживаю разочарование, когда она убегает. Я вынужден провести следующие пятнадцать минут в ожидании её возвращения. Почти допиваю бурбон, когда она возвращается.

— Почему тебя никто не называет просто Молли? — с любопытством спрашиваю я.

— Потому что меня зовут Молли Мэй. Технически, это одно слово. В моем свидетельстве о рождении есть дефис. Молли — Мэй Ривера. — Она усмехается. — Спасибо ирландской маме и пуэрториканскому папе. Если меня называют по прозвищу, то обычно Мол. В общем, к делу. Я хотела...

Но тут мы слышим:

— Молли Мэй, ты выходишь.

Она снова останавливается.

— Чёрт. Подожди. Время сиять.

У меня кружится голова, пока я наблюдаю, как она неторопливо идет к сцене. Я болтаю с помощником одного из руководителей звукозаписывающей компании, пока мы ждем начала ее выступления. Он шепчет, что вход на это мероприятие стоит десять тысяч долларов с человека. Господи Иисусе.

В зале воцаряется тишина. Обстановка интимная и соблазнительная: столики со свечами и бархатные канаты. На сцене нет группы, только пианино, гитарист на табурете, виолончелист и множество свечей. Это меня удивляет. Выступления Молли, как правило, настолько постановочны, что кажется неправильным наблюдать, как она выступает на такой простой сцене в своем элегантном желтом платье. Никакой автонастройки, никаких танцоров на подтанцовке, никакой пиротехники. Только она и микрофон.

И, чёрт возьми, она хороша. Она проникновенно и чувственно исполняет песню Пэтси Клайн, а затем переходит к одной из своих песен, только в акустическом варианте.

На мгновение мне приходится стиснуть зубы, потому что я терпеть не могу ошибаться. К тому же я чувствую себя мудаком. Эта женщина талантлива. Я годами считал ее бездарной поп — певичкой, а оказалось, что ее талант превосходит все мои ожидания.

Когда её выступление заканчивается, она сходит со сцены и проводит следующие тридцать минут, болтая с гостями, принимая потоки похвалы и перелетая от группы к группе как профессионал. Я понимаю, почему ей заплатили большие деньги за участие. Она, наверное, зарабатывает кучу денег для этой организации.

Наконец, она подходит ко мне у стола с благотворительным аукционом.

— Ну что? — спрашивает она, наклонив голову.

Я наклоняю свою.

— Что «ну что»?

— Тебе понравилось моё выступление?

— Оно было невероятным.

Она кивает, а затем непринуждённо говорит:

— Хочешь выступить на разогреве в моём туре?

— Прости, что?

— Это я и пыталась тебе сказать. Парня, который был у меня на разогреве, задержали за вождение в нетрезвом виде на прошлой неделе.

— Стило Льюиса? — удивлённо спрашиваю я.

— Ага. Это хреново. Так что мы ищем замену. — Она пожимает плечами. — Думаю, это будешь ты.

— Ты серьёзно?

— Как никогда. Ты согласен?

Я всё ещё борюсь с шоком. Даже в самых смелых мечтах я не ожидал, что Молли Мэй, крупнейшая поп — звезда в мире, пригласит меня с собой в тур.

— Но... — У меня голова идёт кругом. — Наши стили...

— Как день и ночь? — подсказывает она.

— Ну, да.

— Поэтому я и хочу тебя. — Она подмигивает, и у меня возникает ощущение, что эта фраза имеет двойной смысл. — Я всегда беру на разогрев авторов — исполнителей. Это помогает подготовить аудиторию, прежде чем погрузить их в хаос.

Я не могу не улыбнуться, потому что видел отрывки её туров. Огонь, пиротехника, подтанцовка в латексе.

— Мне понравилось то, что прислал Тоби. Эти треки. Особенно «Смотритель маяка». — Она вздрагивает. — Медленно в нужных местах, мрачно там, где необходимо, а потом ты выходишь на последний припев, и, боже мой. Такой баланс сложно соблюсти, но у тебя это отлично получается. И не последнюю роль играет то, что у тебя такое... — она неопределённо машет в мою сторону, — лицо.

— Моё лицо? — переспрашиваю я с ухмылкой.

— Ты горяч, — откровенно говорит она. — А нам нужно осчастливить этих натуралочек и геев. Дать им немного услады для глаз.

— Ты прямо заманиваешь меня в этот тур.

Она смеётся.

— Мне не нужно заманивать. Ты уже говоришь «да».

Я усмехаюсь.

— Правда?

— Ну, было бы глупо сказать «нет».

Её снова зовут, и она уходит, оставляя меня в смятении от этого предложения.

Молли Мэй хочет, чтобы я выступал у неё на разогреве. Мне это снится? И я действительно скажу «да»? Я годами высмеивал её песни как претенциозный мудак, утверждая, что это не настоящая музыка. Я буду выглядеть как лицемер, если присоединюсь к её туру.

Но я только что видел, как она выступает без всяких эффектов, вспышек и трюков, и я достаточно взрослый, чтобы признать, что был неправ. Она — музыкант.

И, как она сказала...

Было бы глупо сказать «нет».

Три часа спустя бальный зал почти опустел. Я ожидаю, что Молли Мэй вот — вот заберут телохранители. Я уже направляюсь к выходу, гадая, отвезёт ли меня домой та же машина, что и привезла.

Молли Мэй замечает, что я собираюсь уходить, и отрицательно качает головой. Затем она подзывает своих телохранителей и что — то им говорит. Через несколько минут все, кто был рядом, покидают зал — двери за ними закрываются.