— Да, давайте успокоимся, — раздается чей — то голос.

— Нет причин паниковать, — подхватывает другой голос. — Мы всегда знали, что это когда — нибудь случится. Я просто предполагал, что это будет кто — то из «Золотых мальчиков».

Мы все оборачиваемся и видим Такера, прячущегося за кухонной стойкой. Затем появляется Дин, словно в игре «Убей крота». Должно быть, они пробрались в дом через парадную дверь и подкрались так, что никто их не заметил.

— Убирайтесь, — рявкает отец. — Мы разбираемся с чрезвычайной ситуацией национального масштаба.

— Ладно, мы уйдём, но потом нам будет нужен отчёт в групповом чате, — умоляет Дин.

— Разумеется, — фыркает папа.

Их шаги гулко разносятся по коридору, и мы слышим, как они смеются, выходя из дома. На другом конце дивана мама расслабленно складывает руки на коленях и смотрит на меня.

— Слушай, ты, конечно, не обязана ничего нам объяснять...

— Как бы не так, — говорят папа и Гаррет в унисон.

— Боже мой, — бормочу я, краснея от смущения. — Мы просто проводим время вместе. Ничего такого.

— Значит, это отскок*? — ворчит папа. — Отскок — это всегда плохая идея, сладкая горошинка.

(*прим. пер.: термин «отскок» в отношениях означает ситуацию, когда человек вступает в новые отношения вскоре после серьёзного разрыва, ещё не оправившись от предыдущих).

— Нет, не всегда. Иногда это хороший способ очистить вкусовые рецепторы. — Краем глаза я вижу, как губы Уайатта дёргаются — его забавляет мысль, что он выступает в роли «очистителя вкуса». — Ты бы предпочёл, чтобы я всё ещё была с Айзеком? — бросаю я вызов отцу.

У него отвисает челюсть.

— Не ставь меня в эту невозможную ситуацию. Картофелина против бабника?

— Эй, — встревает Ханна, тыча пальцем в моего отца. — Я понимаю, это твоя единственная дочь, и ты, как бы помягче сказать… психопатически гиперопекающий…

Мама тихо фыркает.

— Но ты знаешь Уайатта всю его жизнь, — заканчивает Ханна. — У него есть голова на плечах.

— Спасибо, мам, — бормочет Уайатт.

Это первые слова, которые он произнёс с начала допроса. Но, похоже, ему совсем не неловко. Он просто сидит, глядя на свои кроссовки и крутя кольца на пальцах, и выглядит как легкомысленный, невозмутимый плохой парень — каким и является. Не только я это замечаю: мой отец вдруг прищуривается, глядя на Уайатта.

— Хватит строить из себя крутого, — говорит он ему. Я смеюсь, и он снова бросает на меня испепеляющий взгляд. — Не смейся над тем, что он крутой.

— Я не над ним смеюсь, а над тобой. — Я тяжело вздыхаю. — Ребята, вам серьёзно нужно успокоиться. Мы просто проводили время вместе этим летом. Наслаждались обществом друг друга.

— У вас был половой акт? — требовательно спрашивает папа.

— Я не собираюсь отвечать на этот вопрос.

— Да, не думаю, что вы хотите знать ответ на этот вопрос, — соглашается Уайатт, пока его сестра смеётся, уткнувшись в руку.

Папа снова мечет кинжалы взглядом в отца Уайатта.

— Ты слышишь своего сына, Гаррет? А если она забеременеет?

— О, потому что он обрюхатил столько других девушек? Что — то я не вижу толпы внуков, бегающих вокруг, Джон.

— И не увидишь, потому что младенцы не умеют бегать, — самодовольно отвечает папа.

— Позволь познакомить тебя с таким понятием, как фигура речи, мудак.

И так далее, и тому подобное. Они ходят вокруг да около. Хмурятся. Требуют подробностей.

Наконец я делаю нечто очень нехарактерное для Блейк. Поднимаю руку и рявкаю:

— Вы оба не заткнётесь?

— Следи за языком, — упрекает папа.

— Я буду следить за языком, когда ты начнёшь следить за своим. — Подавив разочарование, я сосредотачиваюсь на маме и Ханне, потому что они явно самые разумные люди в этой комнате.

— Мы с Уайаттом сблизились за то время, что были здесь. Нам нравится проводить время вместе. Но осенью я вернусь в колледж, а он поедет в Нэшвилл записывать свой альбом. — Теперь я поворачиваюсь к отцам. — Никто не беременный. Никто не бросает учёбу. Никто никому не разбивает сердце. И даже если бы что — то из этого случилось, мы взрослые и вполне способны справиться сами. При всём при этом мы вас очень любим...

— Ну, не прямо сейчас, — протягивает Уайатт и ухмыляется, когда я бросаю на него сердитый взгляд.

— И с нашими семьями все будет в порядке, — заканчиваю я.

— Я совсем не в порядке, — ноет папа. Он качает головой, глядя на Гарретта. — Мне это не нравится.

— О, а я прыгаю от радости?

— Я ненавижу это больше.

— Ты бы предпочёл, чтобы это был Ди Лаурентис? — парирует Гаррет, после чего мой отец поднимается на ноги и выходит из комнаты.

Остаток дня я провожу в своей комнате, притворяясь, что у меня болит голова. И это не такая уж и ложь. Она раскалывается от всей той ерунды, которую ей пришлось сегодня пережить.

После того как новость о нашей связи разорвалась как бомба, было решено, что всем нужно «переварить» услышанное. Как будто это вообще чьё — то дело, кроме моего и Уайатта. Но я должна была это предвидеть.

К счастью, девочки понимают, когда я говорю, что сегодня мне не хочется ничего обсуждать. И, слава богу, «Золотые мальчики» куда — то запропастились. Наверное, пошли пить в город.

Решив лечь спать пораньше, я принимаю душ и переодеваюсь в пижаму. Возвращаюсь в свою комнату и вижу маму — она сидит на кровати, дожидаясь меня.

— Есть минутка для меня? — спрашивает она. — Или мы всё ещё прячемся?

— Мы всё ещё прячемся, но никогда от тебя.

Я закрываю дверь и устраиваюсь поудобнее на кровати. Мама подходит и ложится рядом, мы обе сворачиваемся калачиком. В детстве это было одно из любимых занятий с мамой. Мы обнимались в постели и часами болтали. Я рассказывала ей о школе, друзьях и обо всём, что приходило мне в голову. Мама рассказывала о своей студенческой жизни, о том, как она познакомилась с моим папой, о своей работе на новостном канале, где проработала продюсером почти двадцать лет.

— Так. Мне не нужны подробности. На самом деле, пожалуйста, не рассказывай мне подробностей, — умоляет она, и я фыркаю. — Всё, что я хочу знать: предохраняетесь ли вы и счастлива ли ты?

Моё сердце распирает от эмоций. Я так сильно люблю свою маму.

— Да, мы предохраняемся, и да, я счастлива.

Она на мгновение замирает.

— Говори, — подбадриваю я.

— Слушай, ты знаешь, я люблю Уайатта. Твой отец просто драматизирует сейчас, потому что он такой, какой есть. Но я не беспокоюсь о намерениях Уайатта. Не думаю, что он когда — либо намеревался кого — то обидеть... — Мама снова замолкает.

— Но ты думаешь, он обидит меня, — заканчиваю я.

Её тон становится осторожным.

— Я думаю... он уйдёт.

Меня пронзает боль.

— Ты имеешь в виду, что он бросит меня?

— Нет, он просто уйдёт. Это то, что делает Уайатт. Он уехал из Нэшвилла и отправился на озеро Тахо, не сказав своей семье. Он не любит быть привязанным к одному месту. Никогда не любил.

Потому что он пытается убежать от хаоса.

Потому что он потерян.

Я не высказываю ни одной из этих мыслей; я не чувствую себя вправе раскрывать уязвимости, которые Уайатт показал мне. Но я знаю, почему он сбежал на озеро Тахо. Потому что в его голове слишком шумно и он отчаянно пытается это заглушить, но не только поэтому. Он застрял в придуманной истории, как машина, увязшая в грязи.

Не знаю, избавится ли он когда — нибудь от этого жесткого самовосприятия, но я определенно заметила в нем перемены. Он уже не тот, каким был, когда я приехала сюда в конце мая. Он больше не курит одну сигарету за другой на пирсе. Не заливает в себя алкоголь, чтобы уснуть. Не огрызается на меня и не говорит, что я не стою его времени.

Теперь он по ночам пробирается в мою комнату и крепко спит до утра. Он часами сочиняет музыку, вместо того чтобы бороться с ней. Он спрашивает у мамы совета по поводу своих песен, хотя раньше скорее проглотил бы битое стекло, чем обратился к ней за помощью. Он начинает обретать внутренний покой, и, может быть, это все, что ему нужно, чтобы... не уходить.