Во мне закипает раздражение.

— Потому что я не «богатенький сынок». Я хочу сам создавать себе возможности и всего добиваться самостоятельно. Иначе это просто ощущается как что — то, что мне преподнесли на блюдечке.

— Пусть преподнесут. Господи Иисусе.

— Я перезвоню позже, ладно? Я подумаю.

Я нажимаю «Завершить вызов», прежде чем он успевает возразить. Смотрю на телефон секунду, потом, стиснув зубы, звоню маме.

— Привет, милый! — говорит мама, явно радуясь моему звонку. — Как Тахо?

— Хорошо. Как Бостон?

— Прекрасно. Твоя сестра и Люк только что приехали. Они пробудут здесь до конца выходных.

— Дятел там? Круто. — Я люблю своего зятя, даже если до сих пор не могу привыкнуть к тому, что он у меня вообще есть.

Я не ожидал, что моя сестра — близнец выйдет замуж в 21 год, но их брак продлился гораздо дольше, чем я думал. Я предполагал, что скоропалительная свадьба в Вегасе закончится скоропалительным разводом. Но три года спустя они всё ещё ведут себя как молодожёны, и теперь я не представляю нашу жизнь без моего угрюмого, неразговорчивого, до чёртиков талантливого зятя.

— Так чем я обязана этому звонку? — иронично спрашивает мама. Я нечасто звоню, и моя семья это подтвердит. Я стараюсь созваниваться с родителями раз в неделю, но не всегда придерживаюсь этого графика, и обычно между звонками проходит гораздо больше времени.

— Я только что разговаривал с Мэттом. — Я делаю паузу. — Он сказал, вы с Тоби Додсоном говорили обо мне.

Смех мамы наполняет моё ухо.

— О, не начинай, — упрекает она. — Мы с Тоби говорили о тебе вовсе не в том контексте, как ты думаешь.

— Правда? — с вызовом спрашиваю я.

— Правда. Я столкнулась с ним в студии в Нью — Йорке на прошлой неделе. Он спросил, как поживают мои дети. Я сказала, что у вас двоих всё отлично. А потом он упомянул, что слушает «Silver» на повторе, и спросил, работаешь ли ты над чем — то новым.

Я замираю. «Silver» — одна из моих самых прослушиваемых песен, и это не поп, ни в малейшей степени. Она интимная и рефлексивная, с фокусом на вокале. Но это не типичная хрипловатая манера, характерная для авторов — исполнителей, к которой тяготеют вокалисты этого жанра. Это более теплый голос, с фолк — мотивами.

Когда Мэтт сказал, что Тоби Додсон хочет со мной работать, я предположил, что это значит смену жанра. Тогда почему Додсон восхищался «Silver»?

— Он сам спросил? — У меня голова идёт кругом. — Без подсказки?

— Без подсказки, — подтверждает мама, и я ей верю, потому что моя мать не лжёт. Она всегда говорит, как есть. — А потом он попросил у меня твои контакты... — Она многозначительно замолкает.

— Чушь собачья.

— Богом клянусь.

— Ты дала?

— Да, но не волнуйся. Я сначала сверилась с правилами.

Я виновато усмехаюсь. Да, я мудак. Я дал маме свод правил относительно того, что ей разрешено, а что нет, в профессиональном плане. Не разрешено: рекламировать меня своим контактам, отправлять им ссылки на мои песни, нахваливать меня на музыкальных мероприятиях.

Но если кто — то сам подходит к ней...

— То есть он реально хочет со мной работать? — я чувствую волнение в груди. — Над песнями в том же духе, что и «Silver»?

— Ну, он хочет послушать твой новый материал, прежде чем решить, стоит ли его продюсировать. Уверена, он скоро выйдет на связь.

— Чёрт.

— Это хорошо, милый, — говорит она, и я практически вижу её улыбку. — Прими уже эту чертову победу.

Я бы с радостью.

Если бы у меня был новый материал.

Но его нет. Всё, что у меня есть — это блокнот, полный вычурного, плохо метафоризированного мусора.

А значит, мне нужно работать. СРОЧНО. Похоже, сегодня будет настоящий марафон по написанию текстов.

— Как там Блейк? — спрашивает мама, меняя тему.

При звуках ее имени она появляется, как джинн из лампы. Я даже не смотрю в сторону террасы, на которую она только что вышла, но чувствую её. По какой — то досадной причине моё тело чутко настроено на её присутствие.

Я поворачиваю голову и, конечно же, вижу ее, стоящую у перил. В своих фирменных обрезанных шортах и топе — бикини, в солнечных очках и с полотенцем, перекинутым через руку. Ее волосы заплетены в косу, от чего у меня покалывает пальцы. Каждый раз, когда она заплетает косу, мне хочется её распустить. Провести пальцами по её волосам, рассыпать их и смотреть, как эти роскошные волны падают на её тонкую спину.

— Уайатт?

— О. Прости. Да, мам, с ней все в порядке. — Я прихожу в себя.

— Она вообще говорила с тобой о расставании?

— Нет. — Кроме рыданий в первую ночь, Блейк почти не упоминает Айзека вне контекста тостера, который она твердо намерена вернуть.

— Ох. Ну, это плохо, — кудахчет мама. — Грейс волнуется, потому что Блейк такая закрытая. Редко выпускает эмоции наружу. Прячется за этим саркастичным фасадом. Но иногда нужно давать им выход, понимаешь?

— Мам, — предупреждаю я. — Я уже её нянька. Мне не нужно быть ещё и её терапевтом.

— Я и не прошу. Просто будь с ней помягче. Выслушай, если она заговорит об этом, а не отмахивайся.

— Ладно. Мне пора. Блейк пришла.

Её шаги грохочут по лестнице, и она появляется на пирсе в тот же момент, когда я слышу рёв лодочного мотора. Блейк вышагивает к краю и поднимает руку, чтобы помахать приближающемуся судну.

— Аннализа и её друзья приехали на весь день, — говорит она мне через плечо. — И прежде, чем устроить истерику в стиле Грэхема, я говорила тебе об этом два дня назад, и ты не возражал.

Я смотрю, как она сбегает вниз к причалу и ловит верёвку, которую ей бросает один из парней на борту. Замечательно. Вот вам и спокойный день для написания песен.

Новоприбывшие гости раздражают, но они привезли чертовски хорошую травку. Я делю косяк с Кури, который рассказывает, что учится на инженера в Университете Невады, а не работает моделью, как я думал. Он наполовину японец, наполовину афроамериканец и один из самых красивых парней, которых я когда — либо видел.

Когда я хорошенько накуриваюсь, то растягиваюсь в своем любимом шезлонге, прикрыв глаза солнцезащитными очками. Я дремлю на солнце, пока Кури и двое других парней соревнуются в том, кто дальше прыгнет с пирса в воду.

Блейк и Аннализа исчезают в доме на, кажется, вечность, и наконец возвращаются с графином, полным фруктового коктейля. Они потягивают его через ярко — розовые соломинки, которые мой папа в прошлом году подарил дяде Дину, когда они приезжали сюда отмечать его день рождения. По необъяснимой причине они всегда покупают Дину розовые вещи. Это внутренняя шутка, которую я не понимаю и, честно говоря, не стремлюсь понимать. Вся эта компания друзей безнадежна.

Пока я лежу, до меня долетают обрывки разговоров. Кури вроде бы нормальный, но его приятели просто помешаны на сексе. Клэю и Престону — потому что, конечно же, их зовут Клэй и Престон, это же обязательные имена для похотливых студентов из братства — каким — то образом удается превратить любой разговор в пошлую шутку или двусмысленный намек. Аннализа и Блейк просто смеются. Респект им за это. Я вырос в окружении хоккеистов и наслушался всех возможных разговоров в раздевалке, но этот парень, Клэй, начинает меня раздражать.

— Ну, типа, она говорит, что не может кончить от проникновения. Окей, без проблем. Но угадай что, детка? Не всегда есть время вылизывать тебя сорок гребаных минут, прежде чем мы приступим к делу.

Мои пальцы сжимаются на бутылке пива.

— Чувак, если уж твой член не может заставить ее кончить, при таком — то огромном хоботе, то у нас, остальных, вообще нет шансов.

— Твой не такой уж плохой, — великодушно говорит Клэй Престону. — Он выше среднего по стране.

Почему эти парни так много знают о членах друг друга? Это странно.

— Но да, у меня хобот победителя, — фыркает Клэй. — Лиз может подтвердить.