Что — то внутри меня смягчается. Мне хочется злиться на него. Ненавидеть за то, как он надо мной насмехается и высмеивает мои чувства, обвиняя в желании привлечь внимание. Но трудно удерживать гнев, когда он сидит вот так, явно борясь с чем — то внутри себя. И поскольку сентиментальность — один из моих главных недостатков, мне внезапно становится стыдно за то, что я назвала его угрюмым придурком.

Я не думаю, что его проблема заключается в перепадах настроения. Я думаю... что он застрял. Не в творческом кризисе. И не в бессоннице. Глядя на него сейчас, я вижу не парня, который срывается на всех, потому что он мудак. Я вижу человека, который недоволен своей жизнью и не знает, что делать дальше.

Не успев себя остановить, я выхожу на улицу и спускаюсь по ступенькам к пирсу.

Должно быть, он слышит шлепанье моих сланцев, но не поднимает голову. Карандаш свободно лежит у него в руке. Вдалеке за деревьями начинает садиться солнце, окутывая его голову золотистым сиянием.

— Привет, — говорю я, останавливаясь на небольшом расстоянии от него.

— Привет.

Подхожу ближе, любопытство берет верх, и я заглядываю в раскрытый блокнот у него на коленях. Вижу помарки и кляксы, слова, обведенные кружками, и целые фразы, зачеркнутые резкими штрихами.

— Хотела узнать, придешь ли ты на ужин, — говорю я. — Мне готовить на двоих?

— Ага, конечно. Отлично. — Он звучит рассеянно.

— Как продвигается песня?

— Никак. — Он напряженно смотрит в сторону, выдавая свое разочарование.

— Мне жаль. — Я смотрю, как он захлопывает кожаную обложку и откладывает блокнот в сторону. — Мне нравится, что ты пишешь в блокноте. Это так по — старомодному, — замечаю я, пытаясь разрядить обстановку.

Он наконец бросает на меня мимолетный взгляд, и снова смотрит на карандаш, вертя его в пальцах.

— Да. Мне нравится видеть слова на бумаге.

— Это имеет значение? — спрашиваю я с любопытством.

— Вроде того. Не знаю. — Он снова крутит карандаш. — Когда я записываю что — то от руки, это кажется… более беспорядочным. Более настоящим. Когда я печатаю эту фигню на телефоне или ноутбуке, это не кажется реальным. Всё становится слишком вылизанным еще до того, как я пойму, что на самом деле пытаюсь сказать.

Я медленно киваю.

— В этом есть смысл.

— Правда?

— Ага. Когда пишешь от руки, это как будто… как будто ты физически связан со страницей. Я понимаю.

Он неопределенно хмыкает.

— Так, о чем песня? — спрашиваю я.

— Она не получается.

— Я не об этом спросила.

— Неважно, Блейк. Это дерьмовая песня. Я уже несколько дней сижу здесь и пытаюсь выжать из нее что — то, чего в ней нет.

— Думаю, ты слишком строг к себе.

— Господи, — бормочет он.

Я хмурюсь.

— Что?

— Да ничего. Просто… Я уже год не писал ничего приличного. Всё кажется вымученным. Повторяющимся. Шаблонным.

Я слышу стыд в этом последнем слове. Полагаю, любой музыкант боится, что его назовут шаблонным.

— Мне в этом году стукнет двадцать пять, а у меня даже нет запасного плана. Если я не смогу зарабатывать на жизнь музыкой, что, черт возьми, мне тогда делать?

Я прекрасно понимаю, что он чувствует. Большую часть своей жизни я испытывала такую же всепоглощающую тревогу за свое будущее. Но в отличие от меня, у Уайатта есть талант. Как он не понимает, что это дает ему преимущество? Настоящий шанс на успех.

— Слушай, я знаю, ты говорил, что не хочешь использовать связи твоей мамы, — осторожно начинаю я, но даже не успеваю закончить мысль.

— Оставь это, Блейк. — Он потирает переносицу, его лицо искажается от разочарования. — Думаешь, легко быть сыном Ханны Грэхем? Одной из лучших авторов песен своего поколения? Думаешь, легко быть сыном Гаррета Грэхема? Мистера Совершенство? Это такое чертовски огромное давление. И единственный способ справиться с ним — делать все самому. Иначе это не будет казаться заслуженным. Этим летом мне нужно написать песню. Чертовски хорошую песню.

Меня удивляет, насколько он откровенен. Обычно разговорить Уайатта — все равно что вырвать зуб.

Боясь спугнуть его излишним напором, я стараюсь говорить осторожно.

— Дело правда в песне?

Я жалею о своем вопросе, потому что его выражение лица мгновенно становится непроницаемым.

— Не надо меня психоанализировать. Это пустая трата времени.

— Я не... Я просто пытаюсь...

— Отвлечь меня, — перебивает он. — Вот что ты всегда делаешь. Чертовски отвлекаешь меня.

Я ошеломлена его резким тоном.

— Уайатт...

— Неважно. — Он резко встаёт. — Я не буду ужинать. Пожалуй, лучше пойду куда — нибудь.

— Куда?

Он не отвечает. Просто хватает гитару и идёт к лестнице, оставляя меня одну на пирсе.

Уайатт ушел несколько часов назад. Хотя он не взял машину, а вызвал такси, я все равно раз десять чуть не позвонила Джиджи, чтобы спросить, стоит ли мне волноваться.

В начале двенадцатого тишину ночи нарушает рев двигателя и хлопок автомобильной двери. Я испытываю облегчение. Он вернулся.

Внизу раздается звуковой сигнал, когда он отключает сигнализацию, а затем снова включает ее. Услышав его тяжелые шаги на лестнице, я решаю не выходить из комнаты, но хочу убедиться, что с ним все в порядке. Перед уходом он выглядел очень расстроенным.

Я выхожу в темный коридор как раз в тот момент, когда он появляется на лестничной площадке второго этажа.

— Эй, — осторожно говорю я. — Ты в порядке?

— Нормально, — бормочет он.

А потом он спотыкается о ковровую дорожку и, чтобы не упасть, хватается за стену, задевая фотографию Коротышки и Бержерона, собак семьи Грэхемов. К счастью, рамка не падает.

Я с осуждением смотрю на него.

— Ты пьян?

— Нет, — вызывающе отвечает он. Делает ещё пару шагов и снова спотыкается. — Может, немного.

Он начинает смеяться, но мне не до шуток. Я включаю свет и направляюсь к нему, и мы чуть не сталкиваемся посреди коридора. Он заметно пошатывается.

— Господи, — говорю я. — Сколько ты выпил? Что, чёрт возьми, с тобой не так?

— Сколько у тебя времени?

Я даже не улыбаюсь.

— Уайатт.

Игнорируя меня, он, шатаясь, идёт дальше, пытаясь добраться до своей комнаты. Он в стельку пьян. Глаза расфокусированы. Волосы в беспорядке, потому что он постоянно проводит по ним рукой. И даже в таком состоянии в нём есть что — то невыносимо притягательное. В чёрной футболке, рваных джинсах и с кольцами, поблёскивающими в свете коридора, он — воплощение плохого парня.

— Вот в чём дело, Блейк. — Он пьяно выговаривает моё имя. — Ты появляешься здесь, и моя голова перестаёт работать.

Сердце замирает в груди.

— Что?

— Ты слышала. Моя голова. Перестаёт. Работать. Ты улыбаешься, и говоришь, и задаёшь вопросы, и внезапно я сам себе мешаю.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— Ты винишь меня в своём творческом кризисе?

— Нет, — он ругается себе под нос, и в его голосе слышится мука. — Ты… просто ты. Ты здесь.

— Где? — Я так сбита с толку.

— Везде.

Переведя дыхание, я вглядываюсь в его лицо, пытаясь осмыслить его бессвязные слова. Теперь он проводит обеими руками по своим непослушным волосам, будто хочет вырвать их с корнем.

— Я задел твои чувства, — выдавливает он.

Я моргаю.

— Что?

— Ты сказала, что я тебя обидел. — Его голос звучит грубо, как наждачная бумага, а затуманенные зеленые глаза пытаются сфокусироваться на моем лице. — Я мудак, Блейк. Разве ты этого не понимаешь?

Я хмурюсь.

— Уайатт... — начинаю я.

— Нет. Тебе нужно перестать.

— Перестать что?

— Вечно смотреть на меня так, будто я чего — то стою. Я ни хрена не особенный. — Он снова покачивается на ногах, потирая ладонью подбородок. — Помнишь ту ночь, когда ты сказала, что я тебе нравлюсь? Знаешь, что я хотел спросить? О чём, чёрт возьми, ты думаешь. Потому что я не стою твоего времени. Не стоил тогда. Не стою и сейчас.