В следующий миг тень подпрыгнула, и сразу погас золотой свет, берег погрузился во мрак. Крада словно ослепла, и даже — оглохла, потому что на какое-то мгновение все вокруг нее исчезло. В глубоком молчаливом мраке только медленно плыли луна и звезды.

А затем и луна, и звезды, и далекие фонари вновь ворвались в явь. Ящер опять сонно погружался на дно. Сейчас Крада видела только блестящий диск его спины, и со стороны глуби уже не веяло первобытным ужасом. Мягкие волны накатывали на него, тянули за собой на неведомое человеку дно: спать, спать, спать. Так шелестела глубь, успокаиваясь.

Крада услышала стон. Она обернулась и увидела, как гусляр Никтор с трудом поднимается с земли, встает на четвереньки, шарит незрячими руками по мокрому песку, а когда нащупывает гуслу, с диким криком прижимает ее к себе. От удара инструмент переломился посередине — между конем и птицей, а голова ящера вообще отлетела куда-то во тьму. Вместе нее белел свежей раной скол.

Тень, еще совсем недавно плясавшая на морде пробуждающегося пращура, приземлилась рядом с убитым горем гусляром.

— Ты какого шиша растревожил то, на что не имел права? — грозно спросила тень голосом Ярыня.

А потом сверкнула на Краду глазами темного боярина:

— А ты какого того же самого поплелась за спятившим мусикеем?

— Так…ты-то что тут делаешь? — изумленно спросила она в ответ.

Вдруг ее в шею мокрым и теплым дыханием уткнулась Ярка, всхлипывая и причитая.

— Это я, я, сказала. Сначала пошла тайком за тобой, думала, на свидание идешь, хотела подсмотреть, а потом вот это… Я не знала, что делать, побежала. А тут — Ярынюшка, так вовремя, навстречу мне по берегу.

— Я в порядке, — сказала Крада. — Но вот…

Она подошла к хнычущему Никтору, присела перед ним.

— Дедушко, — Крада покачала головой, обхватила гусляра, приподнимая. — Ну и чего такого ты удумал?

Тот только всхлипывал, вцепившись двумя руками в поломанный инструмент, пока Крада отряхивала его длинный светлый балахон.

— А то, — вместо Никтора ответил Ярынь. — Удумал твой «дедушко», не зная истины, вызвать со дна древнюю силу. Полглуби разворотил, сейчас, наверное, по всем берегам тайфуны и смерчи гуляют. Дома рушатся, люди гибнут. Не сразу глубь успокоится. Хорошо еще, что я вовремя подоспел, Ящер только нос высунул.

— Ты⁈ — Никтор при первых же звуках голоса Ярыня насторожился, затих, принялся внюхиваться во влажный и все еще подрагивающий в беспокойстве воздух.

— А то кто же? — буркнул темный боярин. — Чуть-чуть — и смело бы с лица земли и Чертолье, и Славию, и еще много чего. А тебя, дуру, как приманку использовал.

Последнее он презрительно процедил для Крады.

— Я ее ждал, — прошептал гусляр, глядя поверх их голов бесцветными глазами.

От того, что ни одна искра не отражалась в мертвых зрачках, казалось, что Никтор все время заглядывает туда, куда зрячий смотреть не способен. Иные миры видел слепой гусляр или бездонную прорву нави?

— Приманку? — остро прищурился Ярынь.

— Ты знаешь, — Никтор говорил так, словно они с Ярынем были давно знакомы. — Ее. Разве она могла пострадать?

Он кивнул на Краду.

— А это тебе тоже неизвестно, — Ярынь попытался высвободиться от повисшей на его локте Ярки.

— Ты гуслу разбил, — старик словно жаловался темному барину на него же. — Теперь… Кто теперь сможет разбудить Ящера? Нас больше не осталось…

— Иди-ка ты домой, сумасшедший старик… — устало сказал Ярынь.

Утром они втроем сидели в едальне, вслушиваясь в разговоры постояльцев. Это впервые, когда вот так собрались Крада, Ярка и Ярынь. Не то, чтобы Крада жаждала общества темного боярина, но она не могла быть неблагодарной после своего спасения. В конце концов, сложно представить, чтобы случилось, не подоспей Ярынь вовремя. А лучше вообще об этом не думать.

Люди, конечно, говорили о смерче, который в полночь пришел из самой глуби. Угнал в неведомые дали три большие торговые струги и несколько маленьких, залил дворы в избах, что стояли близко к берегу, у одной даже смыл крышу. Человек десять до сих пор не нашли, очевидно, их тоже как и струги унесло в просторы глуби. Но по сравнению с тем, что бы могло случиться, это казалось сущей мелочью.

Так сказал Ярынь. И вид у него был настолько уверенным, будто он не впервые присутствует при вызове прадревнего щура из самых глубин.

Но Ярка смотрела на Ярыня с таким обожанием и явно была так счастлива их совместным завтраком, что у Крады язык не повернулся добавить в него ложку дегтя.

— А этот Ящер… Он и в самом деле древний пращур? — спросила она.

Ярынь покачал головой:

— Кому это ведомо? Спит на дне глуби чудище, вот и все тут. Всегда тут спало, никого не трогало. А что себе этот блаженный мусикей выдумал… Не стоит тревожить беду.

— Вот как… Я глаза его видела. Ящера этого. Желтые-желтые и в них… Вся темная глубь. И голод.

— Поспи-ка вечность, — усмехнулся Ярынь.

Допив последний глоток горячего медового настоя, который чудесно продрал охрипшее в хмурое осеннее утро горло, Крада поднялась с лавки, поправила заплечный мешок.

— Ладно, голуби мои, — сказала. — Оставайтесь с добром, а у меня дело одно важное есть.

— И что за дело? — поинтересовалась Ярка, не отрывая взгляда от Ярыня.

Как Крада встала, так темный боярин заерзал по лавке, постреливая глазом на выход. Наверняка задумал сбежать. Да только от Ярки так просто он не отвяжется, — с мстительным торжеством про себя усмехнулась Крада. Она по опыту знала: если девка из селитьбы надумает замуж выйти, то никакая сила ее не остановит. И этот самый, Упырий князь, сидит себе где-то в приграничных лесах и не ведает, как ему повезло, что Ярка нашла иной предмет страсти.

— Важное дело, — ответила Крада. — Благородное…

Она подумала немного и добавила:

— Ну, и монет за него хорошо пообещали дать. Если получится, то до конца весны без забот будем жить. Все, что батюшка оставил. сохраню, так еще и приумножу. А, может…

— Деньги любишь? — ехидно сощурился Ярынь.

— Ну, не сами деньги, а что они дают…

Она посчитала в уме:

— Может и домик небольшой в Городище куплю. Если мне Белотур плату за лечебню удвоит.

А про себя еще и подумала: «И если сын воеводы меня в покое оставит». Войбор чем дальше, тем больше не давал ей проходу. Не хотелось бы из-за его излишнего внимания лишаться работы.

— Вот скажи…

Она хотела попросить совета у Ярыня, как отвадить от себя парня, да только теперь поняла, что ее толком никто и не слушает. Ярка принялась руками пихать в рот темного боярина кусочки сушеной тыквы, он же затравленно шарил взглядом по сторонам в поисках спасения.

— В общем, — быстро закруглила Крада свою речь, — меня несколько дней не будет.

Черное небо на востоке расцвело грязным золотом и тревожной розой. Крада вышла из города не парадными воротами, а тропкой, начинавшейся с бедных окраин, тем, где избы стояли перекошенные, покинутые. Все, кто мог, переселились в лучшую часть Городища, а кто не мог — умер.

Тропа, петляя между брошенными домами, выходила к небольшому проему в высокой ограде, с виду — тщательно заделанному, но на поверку — довольно свободному для прохода. Крада, как ей и советовал старый Гнат, вцепилась руками в доску, а когда та отошла в сторону, вылезла в образовавшуюся дыру. Дорога оказалась довольно натоптанной: несмотря на то, что затягивалась порослью, но все еще выделялась слежавшейся нитью, вела вдоль берега большой реки, затем сворачивала в чужой лес. Там прерывалась, упираясь в непролаз, где поваленные мощные стволы деревьев громоздились один на другом, сухие и гниющие ветви сцеплялись между собой, мерцая в просветах сетью паутины.

Осень уже не провожала лето, а готовилась встречать ледяное безмолвие. Из леса ушла жизнерадостная возня: птицы переместились в места потеплее, звери попряталась в норы и берлоги, шелестевшая на ветру листва сейчас тихо лежала под толстой коркой заморозков. Лес стал торжественно молчалив, он погружался в сон.