— Не страшилки и не детские…

На мгновение Краде показалось, что в невидящих глазах Никтора-гусляра проскочил яростный огонь. Был ли он на самом деле слепым? Крада вдруг испугалась. Зачем тогда притворяется? Для жалости? Или для чего другого…

Она еще раз внимательно вгляделась в бледное лицо, залитое лунным светом. Нет, показалось. Белое ничто в глазах, как и прежде. Длинные пальцы поглаживают гусли, бегают по корпусу часто и нервно паучьими лапами.

— Что если я скажу тебе, веста Крада…На самом деле упокоился на дне этой глуби один из них — древний Ящер. Забылся во сне старом, как звезды и луна, уходит все глубже, ржой покрылась броня его, ресницы поросли водорослями, хвост врос в берег, протянулся под всем Городищем.

— Прямо тут? — Крада вздрогнула от холода, которым повеяло от темной массы безграничной воды.

— Тут, Крада. Его дыханием питается Городище, на костях построено. Но сейчас Оком надвигается и на новых богов иная вера. Чужая, холодная. Ей не кровь нужна, требой она души берет в полон. Небо обрушивает. Изничтожают славийцы всех, кто не такие как они, да только входит нелюдь в их души. Грядут страшные дни, веста Крада. А эти боги, которым сейчас требы у нас возносят, стали слабы. Обленились в праздности после последней битвы со старыми щурами, не помогут они против Ока, что уже накрыло Славию, разделив единый народ. Брат против брата идет войной, ненасытное Око требует новых и новых душ. Народ Чертолья спасет тот, кто разбудит щуров.

— И как его можно разбудить? — разговор этот нравился Краде все меньше и меньше.

Сначала и в самом деле было очень интересно, но с каждым словом слепого гусляра становилось все темнее и темнее. На Краду словно дыхнуло мраком веков, смрадом, вырвавшемся из-под непостижимой глубины. Это было то, что усилься оно еще хоть чуть-чуть, человек не сможет вынести.

— Гусли, — коротко сказал Никтор. — Только однострунные гусли. И тот, кто умеет играть на одной гусле древнюю ноту. Ту, что пронизывала своим звучанием явь, который еще не знал ни Перуна, ни Велеса, ни Мокошь. Наверное, кроме меня, не осталось никого, кто бы владел чувством Хтони. Нас, не забывших пращуров, уничтожают везде, где находят. Я сумел выбраться из лап перуновой рати только ослепленным. Но не думаю, что так повезло остальным.

Он покачал седой головой.

— Берендеи хранят память о пропавшей богине, — вспомнила Крада. — Ее имени даже сейчас никто не знает. Но они регулярно приносят ей требу. Она тоже… Из пращуров?

Никтор развел руками:

— Знания о щурах были специально разбиты на фрагменты и разбросаны по разным родам, только так можно хранителям уберечься от гнева Перуна. Возможно, берендеи — одни из избранных, которым известна часть общего. Сгинет последний берендей — умрет память о безымянной богине. Мусикеям, к коим отношусь я, знание досталось через дочеловеческую мусику. Настигнут ратаи Перуна последнего мусикея — никто никогда не узнает о Ящере… Но хватит разговоров. Время пришло.

Крада обернулась, посмотрела вокруг.

— Для чего пришло время?

— Для того, что я всю свою жизнь ждал.

Стремительно темнело, дальние избы уже почти скрылись за пеленой сумерек, а волны глуби казались теперь черными прожорливыми выкрутенями.

Никтор вдруг сел прямо на мокрый холодный песок, нащупал руками гуслу, пристроил на коленях. Над глубью разнесся тревожный скрип струны.

— Дедушко, тебе же говорили, что игра твоя никому не нравится. Ты сюда приходишь глубь мучить?

— Это человеческому уху невыносимо, — нисколько не смутившись, произнес Никтор. — Но есть кое-кто… Смотри, веста!

Вслед за следующим звуком, разрезавшим черноту над глубью, появилась луна, резко бросила мертвенно голубую дорожку на ее поверхность. Сначала ничего не происходило, но вдруг влажная темнота пошла рябью, кажется, она вскипала.

— Что это? — Крада пыталась перекричать нарастающие скрежещущие звуки под руками гусляра.

— Ящер! — глухо протянул Никтор вслед за скрежетом гуслы.

Бесцветные, запавшие глаза его вдруг сделались бездонными, словно вбирали в себя весь блеск голубой луны, рот открылся в бессвязном крике, который он не мог сдерживать. Вопль вплелся в невозможную мусику, что разрасталась, накрывая всю поверхность глуби.

— Ты его вызываешь? — в ужасе поняла Крада.

А потом она словно онемела. Потому что…

Из глуби поднимался диском огромный остров, тревожа темноту тугими медленными толчками. Вокруг него вода забликовала масляно-черным, воздух стал таким же жирным, как на кладбище. Кто-то пахтал испарения смерти. Закружились, оборвав веревки, лодочки, вдруг ставшие маленькими, вроде тех корабликов, которые мальчишки пускают ручьями по весне. Отражения далеких фонарей окрасились в кроваво красный, слились в единый поток. Он зловеще расползался кругами от всплывающего диска. Казалось, что вот-вот эта черная волна, как огромное склизкое тело, нахлынет на Городище, в одно мгновение похоронит под собой улицы, дома, фонари.

Крада попятилась от кромки воды, когда земля под ней затряслась, заливая сапоги густой морской жижей. Оттуда вспыхнули два золотисто-желтых огня, и девушка поняла, что это не просто остров, а голова огромного чудовища, которое открыло глаза. Их жуткий свет ритмично пульсировал, а когда одна из несчастных лодок случайно попала в него, то из темных провалов вырвались две струи пара, и Крада поняла, что это — бездонные ноздри. Лодка, попав в испарения, на глазах растаяла, растеклась, как лед весной, слилась с масляной жижей. Показавшиеся ноздри шумно трепетали, втягивая воздух, желтые прожектора шарили по берегу, выискивая… кого?

— Возьми требу свою, — гусла взвыла на невыносимо высокой ноте, которая даже не резала уши, и даже не взламывала череп, а уже кромсала на мелкие части все, что находилось внутри него, — древний щур, вернись к нам взять положенное тебе!

Древний щур! Гусляр вызывал забытого бога, так давно спавшего на дне глуби, что даже Мокошь для него блазилась далеким будущим. И будил гусляр щура обещанием требы, а ей была Крада. Глаза золотым лучом нащупали медленно пятящуюся девушку, свет дрогнул, словно чудище моргнуло. Оно явно впервые видело человека, и свет от далеких фонарей, и эти несчастные, уже разбитые лодчонки, идущие ко дну, и темные силуэты прибрежных зданий. Древний щур, даже не щур, а, может, вообще — пращур, просыпался в совершенно изменившемся мире, и это раздражало его.

Черная вода забурлила, являя огромную голову с наростами, которая приближалась к окаменевшей Краде. Даже если бы ее не готовили с детства к требе, девушка была не в силах сопротивляться тому, кто настолько древнее ее. Явь пожирает все живое, что рождается и старится в ней, — так учили Краду. Навь и Правь более милостивы к своим созданиям, там никто не подвержен времени и тлену. Чтобы ты ни делал, явь пожрет тебя…

Медленно, так медленно, как в нынешней яви не бывает, показывалось ладонь за ладонью влажное и черное тело щура. До того, как заснуть, он жил в мире, где время еще текло совсем по-другому. И то, как он двигался, тоже говорило: его вечность осталась в далеком-далеком прошлом. Но пробужденный щур поднимался, внося свои ритмы и переделывая под себя наступивший мир. Он жаждал крови, много-много крови, проголодавшись за века своей спячки. И Крада… Только червячок, которым он не заморит даже первый приступ голода. Она — просто наживка, основное пиршество — в Городище.

За спиной Крады раздался крик большой птицы, а затем — резкий, перекрывающий дрожание гуслы вопль. И тут же струна замолчала, а следом послышался короткий вскрик гусляра и звук падающего тела. Крада не могла оглянуться, взглядом пригвожденная к щуру, поднимающемуся из воды. Но оттуда, из-за ее спины, взмыла в черное небо большая серебристая птица, а следом темная острая тень с берега ринулась прямо к древнему щуру. Мелькнула короткая молния, ударила первобога в голову.

Стремительная тень, пользуясь замешательством, оказалась прямо перед золотым светом глаз чудища. Крада видела, что она едва устояла, когда по ногам ударил выворачивающий душу рев. Даже на расстоянии Крада почувствовала, как от гневного крика пращура по телу прошла волна тошнотворной боли. За спиной раздался треск: поднимая клубы пыли, обвалилась крыша одного из небольших рыбацких домишек, разбросанных на берегу.