Видимо, еще бредил.

Она приподнялась, посмотрела на его опухшую грудь и обомлела. Краснота и припухлость и в самом деле сходили. Вместо них под кожей проявлялось темное пятно, все больше обретая силуэт треугольника. И оно… Ворочалось, заставляя кожу над ним ходить ходуном. Вспучивалось то тут, то там, кололо острыми углами плоть чужака, разрезая старый шрам. Там, где прорывало кожу, выходили капли крови, становясь все гуще и обильнее. Оно, это треугольное, выбиралось наружу, подгоняемое мертвой водой.

Что за напасть? Крада скатилась с кровати, но продолжала зачарованно смотреть. В конце концов, то, что таилось под сердцем у парня, выбралось наружу. Все в скользкой крови, оно скатилось с его тела, а затем, стукнувшись о край кровати, полетело на пол.

Крада присела, не осмеливаясь взять в руки, уставилась на предмет. А когда рассмотрела, отпрянула, словно парень и то, что выкарабкалось из него, распространяли заразу. Даже в испачканном кровью треугольнике Крада увидела оберег, который знал каждый ребенок в Чертолье. Око, вписанное в треугольник, от него в разные стороны исходили лучи. Такие знаки носили на себе ратаи Славии.

Вот же шиш тебя побери. Он — славиец? Вражеский подведчик? Отступила, села на скамью, сложила руки на колени. Кисти безвольно повисли. В голове разрастался предвечный хаос, вытесняя все мысли, поглощая волю безнадежным туманом. Шиш изначальный! Ну как может одному человеку в короткий промежуток времени так не везти?

А если Чету все рассказать, и пусть решает, что с ним делать? Но сотник тут же задаст вполне резонный вопрос: а чего сразу не сказала? И вообще зачем в дом потащила? Не поймет, что все само собой закрутилось. Сначала не могла признаться, что пошла вытьянку ловить, да не преуспела, стыдно было. А потом про вытьянку рассказала, а про находку — умолчала, так как уже все запуталось. И выкрутень этот, и Смраг-змей, и черный боярин… Закрутила, сама теперь распутывай.

И чужак этот, кто бы он ни был, живая душа ведь, за него Краде держать ответ на той стороне Нетечи, раз по дурости схватилась за эту нить Мокоши. И тогда уж точно Мара спросит: почему погубила живую душу? Не ради живота своего, не в голоде или пред лицом смерти, а просто не помогла. Ей-то, Маре, какая разница — эта душа из Чертолья или Славии?

И не складывалось в голове у Крады. Славийские ратаи обереги на груди носят, а не в груди. Кто же своему содругу такую пытку устроит? А если с парнем этим славийцы такое сотворили, потому что он враг им? Про войну мало рассказывали, но доносилось иногда, какие зверства они во имя своего Ока творили. А парень вот сбежал из плена в поисках защиты. Она, Крада, сдаст его ратаям, пока суть да дело, он у них и помрет.

Не выглядел он врагом. Теперь, обессиленный, просто спал — как выздоравливающий после долгой и тяжелой болезни, дышал свободно, с явным облегчением. Длинные ресницы слиплись стрелами, темно русые волосы сильно отросли, разметались по подушке колечками. По чистому высокому лбу еще катились капли пота, но больной безнадежностью дух уже отступил от парня.

— Сейчас хорошо, а утром все станет еще лучше, — утешила его Крада.

Утром привели ведуна из Грязюк.

Народ опять собрался за воротами, только теперь ратаи, оцепившие жуткого выкрутьня, близко не пускали. Пытались вообще разогнать, но куда там! Всем хочется посмотреть на ведовство.

Крада держалась ближе к кучке мальчишек — эти в любую щель пролезут, поэтому к моменту, когда из става привели отдохнувшего ведуна, она занимала почетное место на самой верхушке тына. Конечно, приходилось терпеть тычки от друзей бурного детства, которые через пару минут забыли, что Крада уже неприкосновенная веста, опора и надежа всей Заставы. Но с верхотуры замечательно проглядывалась туша гигантского выкрутьня, которая за пару ночей стала еще неприглядней. Запах не доносился до Крады, но по тому, как сторожевые ратаи кривили носы, можно было понять, что чудище начало гнить.

Ведун из Грязюк вони словно и не заметил. Может, потому что привык иметь дело с подобным смрадом, а, может, потому что был очень стар и утратил обоняние. Голова Семидола все время тряслась, и седые колтуны, болтающиеся вдоль сморщенного печеным яблоком лица, смешно подпрыгивали. Два ратая поддерживали старика почтительно за локти, и, казалось, что он плывет над землей, повиснув у них на руках. За ними телепался с сосредоточенным и важным видом белобрысый мальчишка. Совсем белый — словно ни ресниц, ни бровей не было на его лице, а на голове — не волосы, пух одуванчика. Мальчишка нес на вытянутых перед собой руках серый мешок, стараясь не задевать своей ношей балахон Семидола.

Просторные рукава и подол серого плаща ведуна были расписаны охранительной вышивкой, настолько необычной, что Крада не могла прочесть суть узоров. Батюшка не носил ведунских одежд, предпочитал простые рубахи, больше полагаясь на свои знания и умения, чем на помощь богов.

Семидол что-то шепнул ратаям, когда его близко-близко подвели к трупу выкрутьня, они тут же убрали от него руки, отошли подальше. Ведун, оставшись без опоры, вдруг как-то весь выпрямился, стал уверенней, теперь стоял на земле твердо.

Он, закрыв глаза, принялся водить растопыренными ладонями над трупом. Водил долго, притихшая толпа успела заскучать. В напряжение сначала робко прокрались отдельные тихие голоса, затем, умаляя торжественность момента, переросли в гул, кое-где раздавались смешки.

Семидол, не обращая на это внимания, закончил оглаживать пустоту над дохлым выкрутнем, не глядя, поманил к себе белобрысого мальчишку. Нырнул рукой в мешок и достал маленький узелок и короткий серебристый нож. Ножиком он ловко отхватил кусок шкуры с трупа — Крада услышала, как горестно вздохнул скорняк Лихо — подул на него, шевеля губами. Наверняка читал заклинания.

Затем наклонился, осторожно положил шкурку на траву, щепотью посыпал на нее из узелка какую-то коричневую труху и щелкнул пальцами. Пыль, обволакивающая шкурку, вспыхнула, народ ахнул, а Семидол, поднявшись, принялся раскачиваться и напевно забормотал совершенно неразборчивое. Крада не слышала никогда таких заклинаний, в речитативе ведуна было что-то очень древнее, возможно, он пел сейчас на языке первых чудовищ, рожденных от человеческих матерей и опальных богов.

Сизый дым повалил от куска шкурки, запахло обугленной щетиной. И в тот же момент что-то очень сильное ударило Краду в живот, больно сжалось вокруг талии, и она, обдирая о бревна спину, свалилась с тына. Начавшие было издевательски улюлюкать мальчишки, тут же заткнулись, когда Семидол желтым пальцем указал на потиравшую ушибленный бок Краду и выдохнул запавшей щелью рта:

— Клубок.

Вслед за ним с зачарованным испугом выдохнула и толпа:

— Клубок.

Крада, еще не понимая, что произошло, поймала испуганный взгляд выцветших глаз Чета, и тут же дернулась, почувствовав, как ее опоясала невидимая веревка и тянет… Куда-то. Она изо всех сил уперлась ногами, стараясь не впадать в панику. Что это значит?

— Девка поведет, так Мокошь решила, — сказал, как отрезал, Семидол.

И странно — он произносил слова тихо-тихо, себе под нос, а все прекрасно слышали каждый звук.

— Куда я поведу? — спросила Крада, хватаясь руками за землю, чтобы не скользить, и во внезапно наступившей тишине ее голос прозвучал особенно пронзительно. — Помогите! Оно меня тащит!

Птицы перестали петь, травы — шуршать, люди — перешептываться. Только Семидол снизошел до ответа, и это напугало Краду пуще всего остального:

— За Зверем нить Мокоши тянется. К тому, кто выкормил. К хозяину. Только нить все слабее и слабее, чем дальше дух уходит из яви. Идти нужно срочно, пока совсем не исчез. Богиня тебе разрешила за нить держаться, клубком стать, узел размотать. Иди!

— Она же — веста! — отчаянно выкрикнул кто-то над головой Крады. — Как можно?