Крада покачала головой.

— Я понял это два года назад. Когда впервые она пришла ко мне во сне. То, что мы считали мамой. Стояла под яблоней, ничего не говорила, только улыбалась ласково. До сих пор помню: у меня тогда во сне сердце зашлось.

— Понимаю, — Крада вдруг вспомнила, как проклятый Ырка звал ее маминым образом.

Неужели и тут какой-то Ырка решил сманить детей? Или кто-то еще, умеющий принимать образы родных людей?

— Там, во сне, я видел каждую мелочь, которую мы с Есеей придумать не могли. Например, лепестки яблоневых цветов, запутавшиеся у нее в волосах. Или розовый отблеск белков глаз. Дети разве могут придумать так тщательно?

— Не знаю, — призналась Крада. — Я никогда не встречалась с таким. Иногда люди не отпускают своих мертвецов…

Она запнулась, потому что решила, что не стоит рассказывать сейчас про батюшку.

— Но не слышала, чтобы они заново придумывали их, — закончила.

Краде никогда в голову бы не пришло измыслить маму. Поэтому в образе Ырки не получилось конкретных деталей. Да там вообще лица не было. Только ощущение безграничной любви и тепла.

— Она махала рукой, и я пошел во сне на ее зов. А когда оказался совсем рядом и хотел взять ее за руку, колючая ветка впилась мне в шею. Я проснулся и…

Дарьян вздохнул.

— Вся подушка была в крови, а у меня на шее зиял глубокий порез. Отец вызвал ведуна, никто не мог понять, как я так сильно поранился во сне. Еще бы немного, сказал ведун, и была бы задета важная моща в шее, и тогда — либо калека на всю жизнь, либо вообще — к Горынь мосту. Рана долго кровоточила…

Подошла Лукьяна, поставила перед ними большую миску с чищеными орехами и сладким черносливом.

— За мой счет угощение, — сказала с понимающей улыбкой.

Крада поняла, что хозяйка узнала Ставровича. Дарьян вскинулся.

— Гость знаменитой на все Городище Крады — мой гость, — успокоила его Лукьяна.

По имени Дарьяна не назвала. Просто — неизвестный гость. Этот жест был только для Крады. Мол, поняла, что за дела здесь обговариваются, не беспокойся.

— Налетай, — кивнула Крада, когда Лукьяна отошла. — Хозяйка не часто такая щедрая.

— Она видела меня, — буркнул расстроенный Дарьян. — Вдруг узнала?

— Откуда ей понять, что ты — сын Ставра? Разве ты по кабакам и виталищам шастаешь? А Лукьяна отсюда редко отлучается, и уж никак не в ваш терем. Все здесь останется, за порог виталища не выйдет. Давай дальше.

Мальчишка немного успокоился.

— Только Гнат понял. Он тогда еще ходил в наш терем, следил, чтобы печка хорошо грела. Когда порез увидел, сразу спросил: не тоскую ли по кому-то? Я и поведал про свой сон. Гнат сказал, что тут теперь очень сильный оберег нужен, ни он, ни один из ведунов такой сделать не могут. Есть, вспомнил он, в Приграничье одна ведьма. Между Вешками и Крылатым у нее небольшая ягушка в чаще, она сильно-то людям не показывается. Вот та ведьма может помочь. Отвадить «гостью». Гнат так и называл «маму», которую мы придумали — «гостья». И когда мы оказались в тех краях…

— Ты пошел искать ягушку ведьмы, — подытожила Крада.

— Точно! Отстал от обоза, когда обратно после торга со Славией возвращались. Мы им — ткани заглубинные, а они нам — посуду тонкую, фарфор называется.

— Видела, — кивнула Крада. — В Капь чего только не привозят…

Он посмотрел на нее сначала с удивлением, потом с пониманием:

— Ну, конечно! Там же боги совсем рядом. Я и не подумал.

— Давай дальше, — поторопила Крада. — Не отвлекайся на описание товаров.

Она вспомнила: в едальню вот-вот спустится Ярка, а ей совсем не хотелось, чтобы подруга увидела ее с Дарьяном. Это была не ее тайна, не Краде и болтать о своей связи со Ставровичем.

— Ты ее в том лесу встретил.

— Ты догадливая, — с уважением произнес Дарьян.

— Да чего тут гадать?

— А я сначала глазам не поверил. Она совсем живая была, когда к моему костру вышла. Один в один, как мы придумали. И теплая. Взяла меня руку, повела за собой. Я бы, честно говоря, эту тропинку ни за что бы не нашел сам. Вывела прямо к ягушке. А там — яблоня как во сне. Год назад это было, тогда снег рано выпал. Все уже подморозило, легкая поземка метет, на яблоне этой ни листочка, а только большое красное яблоко висит. Красивое, наливное! Переливается блестящими боками, тонкая кожура, кажется, вот-вот порвется под натиском сладкого сока. «Сорви для сестренки», — улыбается та, что меня туда привела. — «Ведьма поганая такую красоту от людей прячет. Вам же Гнат сказал, что оберег нужен?». «Так от тебя же защита», — ответил я, смущаясь. Неловко такое говорить. Она не обиделась совсем, только расхохоталась: «Материнское тепло любое заклинанье растопит. Это главный оберег от всех напастей. Бери яблоко, еще и подарок сестренке будет. Спелое, только что сорванное яблоко мороза — волшебный дар, ни у кого такого нет. А как сорвешь — беги быстро, пока ведьма не узнала». Я удивился: Гнат говорил, что ведьма совсем не злая, наоборот, помочь может. Но эта заладила: «Рви и беги», и толкает меня, не дает опомниться… Я как зачарованный. Так и сделал.

Он опустил голову. За все время ни к орехам, ни к черносливу так и не притронулся.

— Бежал, как угорелый. Только потом понял: никто за мной не гнался. Знаешь, я думаю, что это сама ведьма и была…

Крада все вспоминала и вспоминала свой сон: женщина, яблоко, кровь… К ней-то в голову как ведьма попала? А главное — зачем?

— Морозное яблоко, — сказал понуро Дарьян. — Морозильное… Это я понял скоро, к чему оно так называется. Заморозило… Есея очень обрадовалась. Братья ей каких-то игрушек славийских привезли, из мягких тряпок — зайца, лису и еще каких-то незнакомых зверей, у нас таких не водится. Но она все равно яблоку больше всего обрадовалась. С великим удовольствием его грызла, пока мы про свой поход отцу отчитывались. Да утром-то и не проснулась…

— А как ты понял, что яблоко виновато? — удивилась Крада.

— А что же еще? Я через несколько дней, когда стало ясно, что спит Есея необычным сном, все рассказал. И отцу, и братьям. Думал, прибьют меня на месте. И за ведьму, которую в дом привадил под видом мамы, и за поиски ягушки, и что на уговоры поддался. Но нет. Отец даже не кричал. Только… Сам какой-то замороженный стал. И строго настрого наказал нам ничего про эту историю никому не рассказывать. Мол, уснула Есея и все тут. А если ведуны сами не поймут, в чем причина, так, значит, плохие они ведуны. Никто до сих пор так и не понял…Нет на Есеи ни проклятья, ни наговора. Ничего черного.

— Это меня тоже удивило, — призналась Крада.

Она заметила краем глаза входящую Ярку. Девка разоделась, как на ярмарку — красный косоклинный распашной сарафан, сверху наброшен обитый мехом шугай, на нем — сердоликовое ожерелье. Видимо, и в самом деле деньги проигранные вернула. Входить красавица не торопилась, глазами по углам швыркала. Ярыня искала.

Сейчас разлюбезного своего не найдет, зато обнаружит Краду, сюда устремится, а за ней и все взгляды.

— Я и не хотел никому говорить, но ты… Ты же рядом с богами обитаешь, а разве есть что-то такое, чего они не знают? — словно извиняясь за несдержанное перед отцом слово не распускать язык, закончил Дарьян.

— Добре тебе, — сказала торопливо Крада. — Молодец, что набрался смелости и пришел. Я постараюсь помочь. Только, если не хочешь, чтобы тебя заметили в едальне со мной, нужно тихо и быстро идти к выходу. Вон та моя подруга, она не только яркая, но еще и очень громкая. И она не из тех человеков, которые стараются не причинять другим неудобств…

Трияра Крада нашла на тренищах. Он стоял на дальней стороне площадки, где старшая рать рубилась на мечах, внимательно следя за происходящим.

Крада словно снова оказалась в Заставе. Все точно так же: лязг железа, треск дерева, крепкая ругань, победные кличи, раздосадованные вопли, стоны новобранцев, растянутых на правИлах. Старшие ратаи покрикивали на отроков, которые либо двигались с ленцой, либо, наоборот, сломя голову, лезли в драку.