Она закрыла глаза: вот сейчас Чет похлопает ее сзади по плечу: «Опять, шалая, на ристалище заявилась? Ну, что мне с тобой делать?». Крада вздохнула. Как ни гнала она от себя эти мысли, но чем дальше, тем больше сомневалась, что скоро вернется в Заставу. Увидит ли вообще когда-нибудь родную избу, с такой любовью поставленную покойным батюшкой?

Она обошла пыльную, шумную арену, Трияр даже не заметил ее приближения. Он не сводил глаз с пары ратаев. Крада узнала в одном из них Люда, освобожденного ей от стыти. Его сегодня впервые после случившегося выпустили на тренища.

Бывший недужник выступал против крепкого парня с загорелым лицом, на котором ярко блестели глубоко синие глаза. Тот, кажется, сегодня уже одержал победу, а, может, и не одну: такой был разгоряченный, напоенный торжественным духом.

Он теснил Люда к краю поля, противники кружили, делая время от времени обманные редкие выпады. Искали лазейку в защите соперника. Наконец синеглазому парню это надоело, он молнией метнулся на Люда, подпрыгнул, стараясь в полете оглушить его градом ударов. Но Люд — молодец, не потерял равновесия, отвел атаку лезвием меча, и щит в его руке ни разу не дрогнул.

Крада спасла хорошего бойца: его движения оставались быстры и точны, и в то же время он держал голову холодной — вскипевшая кровь не дурила ее. Щит под ударами трещал и вибрировал, но его сжимала твердая рука. Он пошел в атаку, только когда противник выдохся.

— Люд хорошо держится, — сказала она вслух, наблюдая, как тот уже в свою очередь, загоняет синеглазого в угол. — Кажется, стыть никак не повлияла на его навыки.

— Меня еще интересует его голова, — ответил Трияр, не глядя на нее. — Даже больше интересует. Тело может помнить выученные за много лет движения, но сохранилась при этом связь с разумом?

— Сохранилась, — сказала Крада и тут же прикусила язык.

— Я тоже так думаю, — неожиданно легко согласился с ней лечец. — Только все равно нужно пару дней понаблюдать. Это важно. Стыть никогда не просыпалась возле Городища. Если появилась одна, значит, скоро жди других. Особенно к зиме. Стыть, знаешь ли, уходит в спячку на все лето, а к зиме становится голодная и злая.

— Как берендеи, — удивилась Крада.

— Только наоборот, — она впервые видела, как Трияр рассмеялся. — Я нашел в одной очень старой хартии про стыть. В незапамятные времена ее много водилось в этих местах. А потом куда-то делась, давно никто ничего про стыть не слышал.

— А мне можно такую хартию посмотреть? — Крада решила воспользоваться его хорошим настроением.

— Сегодня ты не успеешь, — покачал головой Трияр. — А если хочешь про болезнь дочки Ставра узнать — не пытайся, я все, что в библии у нас было, прошерстил вдоль и поперек за этот год.

— Вы знаете? — глупый вопрос.

Конечно же, Ставр обращался и к ратайскому лечцу. Как же иначе? Трияр слыл одним из лучших ведунов в Городище. Хотя сам себя ведуном не считал, но народу-то кто запретит называть его по-другому?

— Я и настаивал, — сказал он. — О лечебне не беспокойся. Тебя, конечно, будет не хватать, очень я за такое короткое время привязался, так ведь идешь не баклуши бить. Как закончишь, возвращайся, буду рад.

Он не сказал «как справишься», с грустью подумала Крада.

Избушка старого печника выделялась издалека на фоне себе подобных. Пожалуй, смотрелась даже праздничней, чем хоромы Ставра. Еще с начала улицы Крада поняла, что вон тот, расписанный райскими птицами дом — жилище Гната. Дух захватило от красоты.

Это уже потом, когда Крада подошла ближе, увидела, Стены не такие уж белые, посерели за много лет под солнцем и дождем, и краски на рисунках выцвели, а кое-где и облупились. Очень стар, видно, печник Гнат, от подступающей немощи не может следить за своей волшебной избой как раньше. Какой же веселый неугомонный нрав должен быть у мастера, что, спустя много времени, его творение все еще несло в себе цвет и радость? Согревало сердца, будило мысль, вызывало добрые чувства.

Старый печник Гнат точно был хорошим человеком.

Где-то совсем близко за избами перекатывала свои тяжелые волны гладь. Несло соленой свежестью, бодрый ветерок кружил под ногами легкую поземку, которой к вечеру припорошило улицу.

На крыльце веселой избы без ограды Крада заметила небольшую, глубоко задумавшуюся фигурку, закутанную в огромный теплый зипун. Это точно мог быть только Гнат, с таким-то светлым и одновременно грустным рассеянным взглядом. Он был похож сразу на всех стариков, которых Крада встречала, — белый, усохший, отдавший времени все свои жизненные соки.

Она подошла и села рядом.

Несколько секунд они молчали.

— Дерево живёт тысячу лет, — наконец произнёс старый печник Гнат. — А камни? Они лежат с сотворения мира, кости богов-пращуров. Ты представляешь, девочка, сколько они знают и помнят? Когда я был молод, то всё пытался понять, как рождается мысль. И постиг, что она всегда приходит из окружающего пространства. Из накопленного в материи. В голове нет мысли, только память, то, что уже случилось. А когда мы берем в руки кусок древнего дерева или камень, то прикасаемся к хранилищу яви. Всё есть внутри материала, и его сущность рвется наружу. Остается только освободить живые искры, заточенные в камни.

— Чьи искры, дедушко? — вскинула глаза Крада.

— Древних… Вся наша явь из Древних построена. Каждая травинка, любой камешек. А ты кто, милая? — он словно проснулся, встряхнулся, недоуменно посмотрел на Краду, чуть наклонив голову.

— Мне про то, как вас найти, Лукьяна, хозяйка виталища, объяснила. Она сказала, что мастера Гната любой знает. Все уважающие себя семьи Городища у вас печи заказывают.

— Раньше заказывали, да, — он вытянул мелко трясущиеся руки в пигментных пятнах. — Зря ты искала меня, девонька. Не кладет больше печи Гнат.

— Вообще-то, — решила сразу приступить к главному Крада. — Меня к вам прислал Дарьян Ставрович. Он мне ВСЕ рассказал. Крада я, из Заставы при Капи.

— Вот как… — глубокомысленно протянул Гнат.

Краде показалось: сейчас он что-нибудь обязательно скажет про весту, и она даже вжала голову в плечи, настолько надоели эти любопытные взгляды и расспросы.

Но мастер Гнат ничего такого не сказал.

— Беда у Ставровичей, — вздохнул он. — Ненасытная Харя присосалась к Есеюшке. Девчоночка застряла между явью и навью, а эта нелюдь из нее соки сосет.

— Ведьма?

— Нет, — покачал он головой. — Риту я давно знаю, она тут не при чем. Ведьмочка взбаломашенная, чудеса всякие надумывает, сотворением непотребных тварей занимается. Но только людям она ни за что вредить не будет, даже помогает, когда кто попросит. Эта Харя беспокойная, застряла между явью и навью, там таких много. Ждут только, когда кто позовет, чтобы вырваться. Яблочко, думаю, Рита вырастила, только никого погубить не хотела. Для каких-то…

Он пожевал губы, вспоминая.

— Для… испыток. Так, кажется, она свои занятия называла. Ей морозные яблоки нужны для облегчения страданий всяких зверушек. А Харя ее подставила, признаться, ловко у нее вышло.

— Неужели никакого выхода нет?

— Если Рита морозное яблоко создала, она и как обратно поворотить знать должна. Дарьян хотел ведьму искать, но я запретил. Харя-то и у него на плечах сидит, морочит. Только хуже бы сделал.

— А если я у ведьмы спрошу? — зачем Крада сейчас вот вызвалась, она и сама сказать не могла.

Одно дело — попытаться разбудить спящую девочку в тереме, а совершенно другое — плестись по зимнему лесу в поисках какой-то незнакомой и, очевидно, совсем не простой ведьмы.

— А ты точно решила? — прищурив глаза, внимательно посмотрел на Краду Гнат.

Старый-то старый, а видит и замечает лучше любого юнца.

— Не так чтобы, — не стала лгать девушка. — Только, думаю, выхода нет. Мне Есею очень жалко.

— Тогда слушай, — сказал Гнат. — Правда, я давно в тех краях не был, возможно, что-то забыл. Идти нужно не через главные ворота, а с окраины. Там неплотная доска в тыне, от нее прямо тропка в лес идет. Я дам кое-что, путь не потерять.