— Стой! — тихо прошипела ему вслед, впрочем, не останавливаясь. — У берендеев тут везде капканы, безумный.

Если это было животное, то невероятно умное, а если человек — то довольно расчётливый, имеющий вовремя принять и понять информацию.

В любом случае, это ОНО остановилось. А когда обернулось, знакомо и быстро облизывая кончиком острого языка тонкие губы, то Крада узнала в тикавшем… Ярыня, темного боярина.

— Иди ж, — только и произнесла она.

Но сразу исправилась:

— Добре ли, боярин Ярынь?

— Добре, Крада, добре, — пробурчал старый знакомый.

— Да как же ты тут…

— А разве только тебе дозволено плясать на попойке берендеев?

Он так осклабился, что Крада сразу поняла: он был тут весь вечер. Видел ее пляски.

— Так тебя тоже пригласили?

Она опустилась на огромное бревно у берлоги, заменявшее берендеям лавочку. Ярынь подошел ближе, сел рядом. Не сказать, чтобы запыхался, но ноги вытянул с удовольствием. Нескладные длинные тощие ноги.

Вокруг берлоги уныло дремали следы вчерашнего праздника. С фонариков капала вода, в густой траве мокли брошенные кубки, из которых дождь вымыл сладкий запах медовухи.

— А бежал чего? — поежилась Крада.

Только сейчас она начала чувствовать неприятный озноб.

— Да не признал. Испугался.

«Врет», — сразу решила Крада. Все он признал.

— А Волег?

— А что — Волег? И кто это?

— Тот, кого мы из ямы вытащили, а теперь ты около него…

— Не знаю никакого Волега, — ворчливо отозвался Ярынь. — Это ты опять ко мне прицепилась. И чего постоянно на моем пути появляешься?

Крада обиделась.

— И не думала даже. Делать мне нечего — за тобой ходить. Ты вообще-то — кто? Откуда взялся?

— Крада! — раздался хрипловатый низкий голос.

Она обернулась:

— Ой добре, дядя Бер. А это…

Ярыня уже не было. Куда он мог раствориться? Одного человека знала Крада, который так все время поступает: Лынь. Такой же мерцающий: то возникнет, то пропадет.

— Вот только что здесь был… А ты его знаешь?

— Добре, Крада. Ты это про кого?

Она опять беспомощно оглянулась:

— Вроде, человек здесь был. Такой черный, очень худой. Языком все время щеки трогает.

Бер покачал головой:

— Из человеков только вы трое на Осенинах. Может тебе приснилось?

— Да как же так? — расстроилась Крада.

— Всякое бывает, когда сезон поворачивается. А я пошел тебя будить, а ты уже… Не спится? Осень, да?

Утро и в самом деле наступало холодное и хмурое, низкие тучи распластались почти на верхушках деревьев.

— Вот, — Бер накинул на Краду епанечку, грубо выделанную из жесткой шкуры, тем не менее очень теплую.

Наверное, из волчьей.

— Идти нам не так далеко, но все-таки?

Крада сонно сощурила глаза.

— А⁈ Что⁈

— К Безымянной Матери пойдем, — пояснил Бер. — С вечера же договорились.

— Ты сказал, что она пропала, — испугалась Крада.

— Никто и ничто не пропадает, пока кто-то помнит, — ответил Бер. — В этом и смысл.

Они шли молча и довольно долго, пока не достигли оврага с обрывистыми, окаменевшими склонами. Лес обходил это место стороной, и, наверное, с высоты птичьего полета оно виднелось мрачным пятном, четко охраняющим границы от зелени. Над оврагом собрались темные тучи.

Это вовсе не было похоже на Капь — торжественную и величественную, просто какая-то мрачная пещера в скале. Вокруг входа тесно стояли крупные темные камни, между ними маленькая Крада смогла проскользнуть, а Беру пришлось применять силу. Он с трудом, напрягая бугры на плечах и вены на лбу, чуть откатил камень, чтобы можно было пройти. Крада подумала, что сюда вход есть только детям и совсем юным девкам или, наоборот, таким богатырям, как Бер. Наверняка, специально так задумано.

Внутри пещеры в самом центре лежал еще один гладкий черный валун, вокруг которого было разложено семь остывших костровищ. Небольшой сквозняк гонял пепел и золу по земляному полу.

Когда глаза наконец привыкли к полусумраку пещеры, Крада увидела на камне почти стершиеся линии. Время съело большую их часть, но девушка все равно разглядела выбитый лик. Даже через века разрушений ощущалось, что овал лица — нежный, женский, а скорее — девичий.

Бер скинул с себя охапку валежника, равномерно распределил дрова по чернеющим пятнам. Что-то бормоча под нос, поджог их все по очереди. Когда семь маленьких огней взметнулись над холодной твердью, и тени заплясали по поверхности валуна, Бер повернулся к Краде и сказал:

— Берендеи, в отличие от людей не забывают ничего. И никого.

— Это капище Безымянной Матери? Но почему оно такое…

— Бедное? Нет, оно просто заброшено. Люди, которые почитали богиню, скрылись в нави, а новые поколения не желают ее знать, с тех пор, как она ушла, о ней перестали говорить. С глаз долой — из сердца вон. Только берендеи приходят сюда. Поддерживают огонь, в надежде, что наши жертвы выведут Матерь из мрака неизвестности, в котором она заблудилась.

— И вокруг ни одной селитьбы, — заметила Крада.

— Здесь было довольно шумно, — усмехнулся Бер. — Мы скрывались от людей в дальней чаще, пришли сюда только, когда все опустело.

— Но сейчас…

Бер достал небольшой нож, что всегда носил на поясе, лезвие прошло по его заросшей густым черным волосом руке чуть выше запястья, кровь сначала напитала шерсть, затем закапала, а потом и побежала тонкой струйкой на камень.

Тени вскинулись, языки огня выросли, жадно потянулись к требе, кровь на камне вспенилась, зашипела. Из его глубины раздался глубокий, далекий вздох. Он пронесся по пещере, отозвался в Краде тянущей, выворачивающей душу тоской. Она сама была еще совсем недавно ходячей требой и подносила торжественным идолам Капи, и доморощенным чурам селитьб — в каждой устанавливали свое требище — но такого не испытывала ни разу.

Забытая богиня была жива, но томилась где-то, не имея выхода. Беспросветная, нечеловеческая тоска. А затем — уже знакомая тревожная радость, ласка, тепло материнских объятий. Все словно пропало: и бормочущий древние слова на непонятном языке Бер, и мрачные своды пещеры, и кипящая кровь на камне, пожираемая огнем. Крада опускалась в мягкую нежность, обволакивалась потусторонним туманом, изо всех сил пыталась понять сквозь гул молящих голосов, уже давно ушедших в навь, самое важное, что пыталась донести пропавшая богиня из мира четырех черных солнц. Из того, что дальше и непостижимей нави. Из того, которому не дано имя, так как никто никогда его не произносит. Разве можно понять, что шепчут тебе сквозь несколько миров из места, которого нет?

Крада не могла. Даже скорчившись от чужой боли под пронзительным умоляющим взглядом, не понимала.

У Безымянной Матери не хватало сил. Шепот становился все тише, пока совсем не исчез. Черная кровь остывала на камне. Тело покалывало от долгой неподвижности, душу разрывало противоречием между безнадежной тоской и возрождающейся надеждой.

— Пусть все знают: берендеи перед богами ни в чем не виноваты, — сказал Бер.

В его голосе тоже чувствовалась опустошенность.

Уходя, Крада обернулась. Настоящая Капь Безымянной Матери спрятана за мороком черного зева пещеры, и она, истинная, закрыта воротами, запечатанными навек. Словно Горынь-мост, пропускающий только в одну сторону. И дорогу в яви не найдешь. Она где-то там, глубоко в душе.

После ночного ливня лес отсырел, лохматые ветви сосен, набухшие влагой, понуро опали. От сбитых наземь листьев, пропитавшихся дождем, тянуло прелым. Холодные капли градом сыпались сверху на епанечку, умудрялись как-то проникнуть за шиворот, жесткая шкура почти не спасала.

Они молчали всю дорогу, наполненные нездешней печалью. Крада думала о Бере, как ему, наверное, тяжело кормить пропавшую богиню, раз за разом погружаться в эту дикую нечеловеческую тоску.