— Ты… Это… — произнес Бер, словно только что вспомнив, когда они уже подходили к берлоге. — Там твои… С кем пришла… Они повздорили, так я их немного поучил. Не обессудь.

— Повздорили?

Наполненная таинством Крада с трудом возвращалась в явь:

— Кто?

Впрочем, ответ нашелся быстро. На бревне около берлоги сидел сияющий Лынь, грыз круглое красное яблоко. Его довольный вид совсем не сочетался с огромным фингалом, почти закрывшим правый глаз. Осталась только щелочка, отчего лицо змеева помощника напоминало морду волота Перетопа.

— Это тебя кто? — вскрикнула Крада, и тут же со значением посмотрела на Бера.

— Упал, — быстро сказал Лынь, но Бер покачал головой:

— Это его тот, другой, хмурый уделал. Из-за тебя, девка, вчера и подрались.

— Чего⁈ — Крада открыла рот от изумления.

— Эх ты… Тот, который Волег, решил, что этот вот…

Бер кивнул на Лыня:

— Чего похабного удумал.

— Мои мысли были чисты, как горный родник, — заверил Лынь.

— Чисты… — хмыкнул берендей. — Я ж с тебя тоже глаз не спускал. Если бы второй не подоспел, сам бы проучил. Принеси требу богам, что не случилось, заплывшим глазом не отделался бы.

— Дядя Бер, — не поняла Крада. — Да чего со мной Лынь-то такого сотворить мог?

— Эх, — берендей пробуровил ее своими маленькими глазками словно насквозь:

— На тебе же наручь весты все девичество была? — он посмотрел на ее запястье, кивнул, но сразу же нахмурился, когда разглядел, что браслет вовсе не тот.

— Ну да, как первые крови пошли, так и надела, — не поняла Крада. — Только забрали, когда… Ну… Того…

— Наручь от тебя парней и гоняла, — деловито пояснил Бер. — Да и не подходил никто, потому как знал — шибанет.

— Кто?

— Не кто, а что — наручь. Эх, тяжело тебе теперь придется. Ты ж никакой жизни не обучена. Вот это, что сейчас на руке — откуда?

— Подарок, — быстро влез Лынь.

— Чей? Твой что ли?

Лынь покачал головой:

— Не совсем. Но клянусь, наручь ничего плохого, кроме хорошего, ей не сделает. Я знаю эту вещь. Она чистая.

— Ты клянешься… — с недоверием покосился на него Бер. — Что наручь со змеевым телом — чистая?

— Так потому и чистая, что со змеевым…

— Тьфу ты, — сплюнул берендей с досадой. С тобой, краснобаем, говорить… В общем, Крада, я твоим спутникам обоим по мягкому месту всыпал и в разные углы развел.

— А что… со вторым? — растерянно спросила Крада и тут же устремилась в пещеру искать Волега.

Но он уже шел навстречу. Разбитая губа вывернулась на половину физиономии, отчего вечно хмурое лицо Волега выглядело довольно забавным.

— Вот он, красавчик, — подтвердил дядя Бер, и Крада, как бы ей не было и жалко парней, и неудобно за драку в гостях, прыснула.

Волег метнул в нее злобный взгляд, а Лынь рассмеялся следом. Кажется, змееву помощнику не привыкать быть битым.

Солнце, словно чувствуя себя виноватым за наступающие холода, несколько раз показывалось из-за туч и тут же пряталось обратно. Так же совсем не грело ледяное молчание, воцарившееся между спутниками Крады.

Бер предлагал остаться на зиму или хотя бы на несколько дней в берлоге — переждать дождь, и Крада с удовольствием бы погостила у берендеев хоть до весны, но и Лынь, и Волег почему-то настойчиво тянули ее в дорогу. Причем немедленно. Она даже плюнула бы на них, в Городище Краде идти не очень хотелось, но раз имела глупость пообещать, что доведет Волега до места, пришлось держать слово.

Какого шиша эти двое устроили разборки в гостях у берендеев, она так до конца и не поняла. По словам Бера выходило, что Лынь унес ее, уже спящую, в берлогу, чтобы не свалилась прямо на поляне среди пирующих, а Волег понял его как-то не так. Про последнего Крада уже знала, вспоминая побитого домника: пригранец сначала бьет, а потом только разбирается.

В общем, это презрительное ледяное молчание, зависшее между ними, очень портило Краде жизнь, и она потихоньку принялась подначивать то одного, то другого.

— Вы там, на границе, близко со Славией живете, — дразнилась Крада. — Поэтому у вас все не по любви, а по правилам. Туда не ходи, сюда не ходи, люби, кого прикажут. Потому что ваше око за всеми подсматривает, а кто ослушается — наказывает.

— А ты откуда это знаешь? — искренне удивился Лынь.

— Так рассказывают же. Во время войны люди перемешались. Кто хотел свободы, к нам утек, а кто хотел железного порядка — по ту сторону границы остался.

— Да что вы хоть про границу, хоть про Славию знаете?

Волегу тяжело было говорить с разбитой губой, хотя сердобольные берендейки и намазали ее чем-то приятно-пахучим. Отек быстро сошел, но трещина, сочившаяся от каждого движения губ, осталась. Тем не менее он не мог промолчать, когда его явно и специально задевали. В сердцах Волег подпнул какой-то камешек. Тот полетел далеко, скрылся из глаз в поникшей темной траве:

— Болтают они тут, сами не понимают чего.

— А то и болтаем, — Крада не унималась. — В Славии без любви живут, какая любовь под вечным надзором?

Она наступила в лужу, поднимая фонтан мелких брызг. Лынь брезгливо притопнул, смахивая капли со светлых сапожек.

— Веста, — нравоучительно деланным голосом произнес он, — ты-то что о любви знаешь?

— А то и знаю, что весты ради любви к людям свою требу приносят.

— Я про другое…

— Про другое, это ты у своего змея спроси…

— В Славии есть любовь, — Волег вдруг остановился и сказал тихо. — Вы не знаете легенду о княгине Мстиславе. Жена князя Славии была самой прекрасной женщиной в мире. Прекрасная и мудрая. У них такая любовь случилась, что голуби над теремом день и ночь ворковали. Но Мстислава однажды пошла гулять в таинственный лес и была похищена существами, пришедшими со стороны Чертолья. Никто не знает, что произошло с княгиней, но говорят, князь так убивался, что несколько селитьб на границе спалил.

— Зачем? — открыла рот Крада.

— В месть за то, что существ из Чертолья пропустили — княжескую жену извести.

— Это не про любовь, — сказала Крада. — А больше про месть.

— А еще я слышал, как в Чертолье говорили: княгиня-то не была похищена, — усмехнулся Лынь.

— А что тогда? — Волег напрягся.

— Сбежала славийская княгиня Мстислава, — Лынь сломал мешающую проходу ветку, обрушив при этом на попутчиков целый водопад брызг. — Сама сбежала от постылого князя.

Пошел вперед, помахивая веткой.

— Чтобы княгиня сама сбежала из терема? — возмущенно заорал Волег. — Бросила князя? Думай, что говоришь. Да про их любовь легенды сочиняют, песни до сих пор поют.

Лынь же не обратил никакого внимания на его возмущение, продолжил, даже не обернувшись:

— У нее любовь была, так люди говорят. Не в Славии, а тут, в Чертолье. Вот она сбежала. Еще бают, что любимый ее — колдун из дальних северных земель Чертолья. Вот и посуди: где любовь, а где шиш знает что…

Ругаться «шишом» было неприлично, и Крада очень удивилась, что Лынь такое говорит вдруг.

— Тьфу ты, — неожиданно захохотал Волег. Но не натурально: не от радости, а со злости. — Я уже чуть не поверил! Но когда про колдуна сказал — это полный бред.

— И почему? — не поняла Крада.

— Невозможно, вот почему, — Волег выглядел даже довольным. — Нельзя белую и черную кровь смешивать. Закон и людской, и божеский запрещает. Равновесие нарушится. И вообще — с чего светлой княгине к мерзкому злому колдуну в дикий лес из терема-полной чаши убегать?

— Это и есть любовь, — засмеялся Лынь, — а вовсе не то, что ты прежде рассказывал.

А Крада обиделась:

— Злой колдун? Моего отца некоторые люди тоже звали колдуном, правда, не злым. Многие приходили лечиться. Всех, кого мог, он вылечил. Если мой отец и в самом деле — колдун, то он не злой и не добрый.

— А какой же?

— Природный, — с торжеством в голосе выпалила Крада. — Он жил согласно законам любви и природы.

— То-то ему после смерти успокоения даже не дали. Видимо, по любви и согласно природе.