И, да, она устроила прямо в чертогах Капи невиданную в ее стенах истерику.

Краду, красную и потную, вынесли на руках из храма два дюжих молодца. Кажется, она царапалась и кусалась, поэтому ее просто спустили с высокой лестницы кубарем. «Извини», — шепнул один из них напоследок, и голос показался знакомым — еще срывающийся, мальчишеский.

— Охолонись, — сказал Ахаир, глядя презрительно на распластавшееся у подножья лестницы несчастное Крадино тело. — Через три дня приходи, тогда и поговорим.

«Не начавши — думай», — у отца таких приговорок на каждый день водилось немеряно. И все правильные, только вспоминала Крада отцовскую мудрость всегда «задним числом». Покойный батюшка занимался ведовством в ратайской Заставе при Капи. И дочку пытался приспособить к этому делу. Но даже знахарки из Крады не вышло: больно гневливая, да шальная. Когда видела зияющие раны, ошметки окровавленной плоти и кашу из раздробленных костей, первое, что ей хотелось — пойти и убить того, кто сотворил подобное с крепкими парнями, а вовсе не колдовать ночами, облегчая боль, зашивая раны и стягивая осколки. Гнев, поднимающийся к горлу и заливая красной пеленой глаза, не давал ей сосредоточиться, что являлось в знахарском деле необходимой основой. И вообще, как оказалось, во всем.

Она поднималась с равнодушного камня Капи под презрительными взглядами, путаясь в темной и просторной рубахе-чернице. Это одеяние будущей весты Крада надевала каждое утро, когда шла служить в Капь, а сейчас просто ненавидела. В голове билось только «Досады больше нет». Свет померк. С трудом различала слипшиеся в одно безликое пятно лица. Казалось, здесь собралась вся Капь, безмолвно провожая ее прочь от парадного двора, а потом — по мосту через пропасть.

Как вышла, не помнит, повалилась в чистом поле, скрывая за высокими травами свою вину, боль и обиду. Тело, пересчитавшее все ступени главного входа в Капь, ныло, Крада не видела, но чувствовала, как кожа наливается синеватыми огромными пятнами. Будущее темнело перед внутренним взором, становилось все туманнее и туманнее. В этом тумане Крада тяжело поднялась и побрела восвояси.

Лежь — не лежь, не поможет скулеж.

Дорога в родную Заставу удлинилась в несколько раз, любой бугорок стал неподъемным. И еще издалека показалось Краде: происходит нечто странное. Обычно с утра до вечера с ристалища доносились крики ратаев, звон мечей, шлепки тел о землю. Они заглушали все будничные звуки — пение птиц, скрип телег, перекрикивание соседей через огород. Сейчас же — ни крепкой брани, ни бряцанья стали, ничего не слышно с тренища.

На сторожевых воротах сидел взъерошенный Ярош. Конопушки на его щеках горели так ярко, словно он недавно попал под дождь из солнечных брызг. Паренек сосредоточенно, не отрывая взгляда, уставился на двух петухов, что, распушив перья, боком ходили вокруг друг друга, явно собираясь драться. Одного петуха Крада знала — это был соседский Куря, известный всей Заставе задира. Второй, незнакомый, явно не имел больших шансов против Кури.

— Ярош! — окликнула Крада паренька. — Чего так тихо?

Он с трудом оторвал взгляд от неизбежной битвы.

— А⁈

— Куда делись ратаи?

— Что-то в дальнем лесу завелось, — пожал Ярош плечами. — Наверное, опасное, раз всю рать подняли. Я слышал только, что несколько человек из дальних селитьб пошли в чащобу, да не вернулись. А в нашем лесу вытьянка всю прошлую ночь выла, так на окраине окна полопались. Не слышала что ли?

Крада удивленно покачала головой. Сон у нее крепкий. Дальний лес на то и дальний, что идти до него долго. А вот вытьянка, ноющая кость, под боком — это плохо. Значит, кто-то, а может и сразу несколько человек до сих пор лежат неупокоенные, вот она и орет, пока не похоронят.

— Что-то не слышно, — Крада навострила уши.

Ярош кивнул:

— То успокаивается, то опять вопить начинает. Уже часа два голоса не подает.

— Кто-то тяжело отходит, — задумалась Крада. — То в живу, то в навь его кидает. Вот же мучение какое, не позавидуешь.

— Может, ратаи по пути найдут, до того как… — деловито произнес Ярош, явно кому-то подражая.

Крада даже знала кому — сотнику Чету. Ему все мальчишки с восторгом смотрели в рот, она, кстати, тоже. Потому что он как раз и отбирал — кто из новобранцев годен в рать, а кто — нет.

— Всех подняли? — переспросила она.

Мальчишка кивнул:

— Меня на воротах оставили. К вечеру Батун и Незда сменят.

— Видно, и в самом деле серьезно, — кивнула Крада.

Парням-то лет по двенадцать. Если уж их определили в дозор…

— Чего это за нелюдь так разгулялась? — вздохнула.

Крада просто так спросила, для поддержания разговора. И тут же осеклась. Не стоило начинать…

— Досаде в Глубоком камень навечный мастерят, — тут же сказал Ярош. — Честь ей и хвала, на все времена незабвенность. У них теперь нелюдь селитьбу обходить десятой дорогой будет.

И посмотрел одновременно и со значением, и вопросительно. Ох уж эти взгляды! Знала Крада, почему он так смотрит: у Яроша сестренка маленькая хворает, грудью слаба. И у каждого в Заставе какая-то проблема. Вот и ждут не дождутся, когда Крада взойдет на требище. Покроет своей живой их невзгоды. После жертвы весты село десять лет горя не знает. А уже двенадцать зим прошло, как предшественница Крады сгинула в требе. Закончилась удача два года назад. Урожай хилеет, люди болеют, нечисть начинает лютовать.

Ну и как их всех оповестить, что ее уже практически выперли из вест? Нет, в Заставе сочувствующих у Крады не найдется. Как бы еще и камнями не побили, когда узнают. И заслуги отца не вспомнят.

— Ладно, — сказала она. — Пойду. Устала сегодня.

Ярош не ответил. Петухи сошлись в смертельной схватке, его внимание устремилось на поле битвы. Драчунов бы водой охолонить, только ей стало как-то все равно. Пусть всем плохо будет! И в тот же момент кто-то противненько запищал в голове: «А ведь, Крада, прав Ахаир, какая из тебя веста, если только о себе думаешь?»

Кляня свою долю, Крада все-таки смоталась к ближайшему колодцу, набрала воды в общее ведро, которое всегда на всякий случай стояло рядом с оголовком. На разъяренных петухов, сшибшихся в полете, обрушился шквал воды. Мокрые и ошалевшие они оба упали на землю, недоуменно вертя поникшими гребнями. С гребней скатывались крупные капли. Ярош возмущенно и разочаровано вскрикнул, а удовлетворенная Крада отправилась домой.

Застава выросла из небольшого отряда капенов-ратаев во время войны, которая случилась еще до рождения Крады. Билась рать на границе со Славией, а тренировались новобранцы тут, недалеко от древней Капи. На ристалище закаляли тело, а от капища набирались внутренней силы.

Сейчас, конечно, времена спокойные. Хотя кто победил в той войне, нигде не говорилось. Легенды о ратных подвигах богатырей слагали, песни о боях и славе детишки пели, а вот за что со Славией дрались, и чья же все-таки взяла — о том былины умалчивают. Крада так думала: чертольская и славийская рати оказались по силе и умению равны. Побились, устали, разошлись и каждый при своем остался. Жили в Чертолье спокойно и счастливо, как предки завещали, а значит, Славия на земли пройти не смогла. А если бы Чертолье ее потеснило, то непременно в каждой былине упоминалось бы о великой победе. Не упоминалось…

В общем, битва отгремела, вернее, выдохлась, как прошлогоднее вино в поврежденной бочке, а лагерь рати с тренищем и ристалищем так и остался возле Капи. Уходили на покой старые ратаи, молодые женились, рождались дети. Еще поколение после битвы со Славией не минуло, а уже оброс лагерь избами, которые все расстраивались и расстраивались, тесня заповедный лес.

Хотя битв больше не было, но недоверие осталось. Славия и Чертолье как два пострадавших зверя молча и настороженно следили друг за другом, зализывая раны, разминая потихоньку мышцы. Парни собирались в рать со всего Чертолья, почитали за честь попасть в ряды ратаев. Это вообще-то не так просто, брали только самых-самых.