Ведьма задохнулась от старой боли.

— Она же для них… Никогда не отказывала в помощи. За стариками ходила, детей нянчила, последний кусок нищему отдавала. Я лежала тогда в пыли, с моей кровью перемешанной, подняться не могла. В голове — боль и темнота, и копыта лошадей, что мою сестру увозят — звонко так, словно каждый шаг в мой затылок впечатывают. И в тот момент почему то я не так на лиходеев славийских зла была, как на тех, с кем с самого рождения бок о бок жила. В общем…

Рита вздохнула, прикрыв глаза.

— Прокляла я селитьбу, Крада. И так прокляла, что… Не в себе была, а кто бы в такой момент на моем месте разумом бы не помутился? А как только в себя пришла, собралась и ушла. Одна, в лес. Здесь всему и училась.

Она ухмыльнулась углом рта, жест вышел злым.

— Жить захочешь, знаешь ли, быстро науку постигнешь.

— Но Волег… — тихо спросила Крада.

— Это позже уже, — тряхнула Рита головой. — Побывал у меня как-то один… залетный.

— Мне знакомый сказал, что у Волега кровь — Семаргла-бога, — осмелела Крада.

— Какой такой? — прищурилась ведьма. — Слишком у тебя сведущие знакомые.

— Так, один… — Крада не стала выдавать Ярыня.

— Ну, если честно… Есть немного. Встречались как-то… Но Волега не поэтому мое проклятие не задело. То, что жуткими событиями воплотилось потом в Крылатом. А затем как зараза по всем окружающим селитьбам пошло. Я узнала не скоро. А когда узнала, попыталась исправить. Только обратного хода это проклятие не имеет.

— А что с селитьбой случилось? — затаив дыхание, спросила Крада.

Рита долго молчала, прежде чем ответить.

— Призвала я Упырьева князя на их головы, — сказала наконец, а Крада охнула. — С этого все и началось. Голодные покойники заполонили всю округу. Очень подходящий для призвания момент выдался. Нечисть, которую Славия огнем и мечом выжигала, вглубь Чертолья ушла. Да ты и сама знаешь. К вашей Капи поближе. Упырям раздолье — гуляй-не хочу. Все Пограничье в их распоряжении.

— А с твоей сестрой… Что с ней стало?

— Сгубили… Перекинули на коня, да и увезли. Последний раз я ее видела почти неживую. Или неживую. В лице — ни кровиночки, белые пряди — красным красны, и рука свешивается — тоненькая, кисть узкая, а ногти до основания обломаны. Так билась, все о нелюдей источила. Как эту руку увидела, словно что-то в меня вселилось. Завыла, да и выплюнула с зубами и кровью проклятье. А вместе с ним и что-то из души харкнула.

Ведьма опять помолчала. Мертвенная чернота сошла с Ритиного лица, постепенно возвращалась нездоровая бледность. Ей было очень плохо, и переходы из воспоминаний в реальность только чередовали болезненные состояния, нисколько не облегчая их.

— Ты ночь не спала явно, — сказала Крада. — Отдохни…

Рита словно не слышала ее. Только достала из кармана еще одну самокрутку. Снова резко запахло жженой полынью.

— Я узнала о том, что проклятье подействовало, через много-много лет. Редко с людьми встречалась, не очень интересовалась происходящим в мире. И Волег родился, не до этого было. Ты же знаешь, что он — кречет?

— Знаю…

— Так вот, в нашей селитьбе крылатыми почти все рождались с незапамятных времен. У меня самой крыльев не было, ведуны и ведуньи этого дара лишаются. Волег родился, я все гадала: ведун или полетный? Так как две линии в нем одной слились. А когда поняла, что крылатый, не знала: то ли радоваться, то ли огорчаться. В общем, своих забот хватало. Слышала иногда: упыри расплодились, что крысы в урожайный год, да сначала не связывала никак. Не верила еще в свою силу. Что вот так проклясть могу. А потом… Там же и малые дети были, и девки молодые, и старики. Что они могли против вооруженной рати? Несправедливость это с моей стороны.

Рита обхватила голову, самокрутка выпала из ее рук, да так и осталась лежать, тлея и распуская уже приглушенный запах полыни.

— Проклятие оно же в два конца действует. Пришло время, и в меня ударило. Волег, как только подрос, стал на ту сторону границы летать. Возвращался задумчивый, сначала меня все про их проклятое око расспрашивал, а потом замолчал. Мне бы насторожиться, а я, дура, обрадовалась, что перестал голову чепухой забивать. А однажды как снег свалился, заявил: уходит в рать князя Славии. Уверовал он в неусыпное око. Да куда ему, крылатому? Его ж сразу, как первый раз обернется, — на костер. Там с этим разговор короткий. Погань все, что за рамки обычного выходит. Он от меня отрекся. Вот в этой самой избе и отрекся, прямо посреди горницы.

— Око ты в него зашила? — сглотнув, спросила Крада. — И первый раз, и… опять?

— А куда мне было деваться? — горько спросила Рита. — Так он обращаться не мог. Может, и не вычислять…

Волег — славийский ратай. Он лгал ей. А еще целовал, там, у озера. И она, Крада, уже с таким волнением о нем думала. Как же стыдно!

— Мне нужно с ним поговорить, — Крада вскочила. — Срочно!

Рита схватила ее за рукав.

— Ты не сможешь сейчас. Ночью я поместила око обратно. Он без сознания, и на восстановление потребуется время.

— Зачем?

К чему Крада это спросила? Как сейчас разница…

— Он должен вернуться назад, — сказала Рита. — Крада, послушай… Что бы ни случилось дальше, знай. Он не хочет для тебя ничего плохого. И готов даже жизнью… Да что там жизнью! Свободой ради тебя готов пожертвовать. А для птиц свобода, знаешь, важнее всего…

— Да при чем тут я, — с досадой уронила Крада. — Он свободой, значит, сперва для славийского князя пожертвовал. Мне соврал — заблудился, а сам у Капи… Что он там делал?

— Плохое, — понуро согласилась Рита. — Но думал — хорошее. Он до недавнего времени считал, что поступает правильно. И только недавно понял, что не прав. Ты можешь это простить? Подожди…

Она не дала Краде возразить:

— Просто подожди, не делай скоропалительных выводов…

— Каких? — Крада открыла рот, забыв на мгновение о своем негодовании.

— Скоропалительных. Ну, быстрых, необдуманных то есть. Подумай сама. Ничего плохого же не случилось?

— Ну… — задумалась девушка. — Меня изгнали из вест, но Волег здесь не при чем. Это вообще еще до его появления. Так что… Может, он передо мной не виноват ни в чем, но зачем он врал?

— А ты потом выслушай, как он все объяснит. И на спокойную голову все рассуди. Обещаешь?

Крада кивнула.

О чем сейчас говорить? Волег метался в бреду, лихорадка пятнами шла по бледному лицу. Крада уже видела его, несколько дней сгорающего в жаре, но сейчас это было гораздо страшнее. Он вскрикивал: то в беспамятстве звал маму, то начинал кричать хрипловато и пронзительно по-птичьи. Его пальцы вдруг начинали твердеть и гнуться желтыми когтями, нос отвисал шишечкой и загибался клювом. Потом все возвращалось к человеческому облику, а затем — корежилось по-новой.

И злость, когда она видела его такого — раздавленного, беспомощного, под властью неведомого ей ока, — уходила. Без остатка растворялась в его боли ее ненависть. И желание наорать, ударить, потребовать объяснений.

Что тут объяснять? Око это — страшная вещь. Так людей ломать, даже для всеобщего порядка и справедливости… Нужна ли такая справедливость?

— Его шрамы на плечах, — прошептала Крада. — Зачем он?

— Перед зеницей ока кается, — ответила Рита. — Так славийцы наказывают себя за нехорошие мысли. Их око не просто видит события, но и читает в самой глубине души. Скажем, задумал славиец что-то украсть или о нечисти хорошая мысль у него промелькнула — вот и хлещет себя, через боль телесную прощение для души вымаливает. Как-то так…

— Они все? — удивилась девушка.

— Наверное, — ведьма пожала плечами. — Разве можно человеку все время о благополучии соседа думать? Нет-нет, да и захочешь чего-то для себя.

— Жалко его, — Крада произнесла это еле слышно.

Еще недавно ее разрывало от ненависти и обиды к Волегу, а сейчас в одно мгновение пронеслось в голове. Как они шли от Заставы, и ночевали рядом так близко, что она изучила его сонное дыхание, и как он вился кречетом вокруг ее горницы в Городище, пытаясь предупредить об опасности, как шагал все время впереди — сосредоточено сопящий, и ей было, на самом деле, уютно и безопасно за его спиной.