Ворота у дома Миланы-вдовы оказались распахнуты настежь. Крада зашла во двор, наверное, еще совсем недавно ухоженный и уютный, а сейчас весь истоптанный и помятый. «Как Лынь», — подумала Крада. — «Этому двору досталось так же, как и Лыню. За то, что Милана не умеет отпускать».

Закатное солнце залило теплым оранжевым разбитую лавку, вышарканную траву, обломанные ветви яблоньки под окном — свежие сломы еще не засохли, обнаженно сочились соком. По взбитой земле бродили растерянные куры, из сараюшки доносились печальные блеяния коз, кот, вздыбившись на перилах высокого крыльца, встревоженно зашипел на Краду. Животные не понимали, что нарушило их привычный мир.

Крада машинально подняла перевернутую миску, хотела погладить, успокоить кота, но посмотрев на его боевую стойку, передумала. Убрала руку.

Вдали знакомо громыхнуло, чистое закатное небо прочертила узкая молния.

— Смраг-любак полетел, — ругнулась Крада. Она разозлилась на изворотливую нечестность змея. — Самому-то хоть бы хны, а Лыня вон как намяли…

Милана сидела посреди разгромленной избы на большом кованом сундуке — единственном, не пострадавшим от «спасителей». Она была, безусловно, красива — точеное лицо, глаза как у удивленного олененка, припухлые губы — только сейчас вся распаренная, опухшая от слез. Измученным взглядом она вцепилась в узкий золотой браслет-наручьник, расчеканенный непонятной вязью, который не выпускала из рук.

Услышав шаги, Милана глаз не подняла, но прошептала:

— Он больше не вернется…

— И не нужно, — сказала Крада.

Подошла, присела на корточки перед несчастной женщиной. Рассмотрела наручь: золотой змей, свившийся в кольцо. Милана наконец-то взглянула на непрошеную гостью, удивленно дернулась:

— Ты кто?

— Путница, — ответила Крада. — Мимо шла, а тут такое…

— Да, путница, такое… — всхлипнула Милана.

Закрыло лицо руками, не выпуская из них браслета, вдруг быстро заговорила:

— Он под дверью ночами стоял: «Милая, пусти». Я долго не поддавалась, хоть тоска изнутри выжигала, а голос точно его был — Чалика, мужа покойного. Кричала из-за запертой двери, что он умер, а он опять: «Посмотри сама, я живой. Открой и посмотри». А потом: «Больше меня не любишь?». И так спрашивал, что сердце зашлось. Как я могла не открыть? А потом… Его руки горячие, шепот до мурашек, он не был покойником — точно. Разве упыри умеют так любить, разве доступна им такая нежность и ласка? Чалик вернулся, не упырь. А они его…

Крада покачала головой:

— Верно, что не упырь. Упырь облик менять не способен. Но и не муж… Смраг-змей, вот кто!

— Они так же сказали, — с неожиданной злостью Милана отняла руки от лица и посмотрела прямо в глазе Краде.

Та даже отшатнулась, будто злоба могла ударить до боли.

— Все они… Счастья моего не желают. Завидовали всегда, что любовь у нас. Все перетерпели, через все препятствия прошли мы, чтобы вместе быть. При жизни разлучить не могли, да кто-то недолю навел. Вывел дикого зверя прямо на Чалика, чтобы наше счастье закатилось. Да только любовь-то не похоронишь, вот он и сумел путь Горынь-моста назад повернуть. Никто не мог, а мой муж — он такой. Ты говоришь не он, потому что не знаешь.

Милана слушать никого сейчас не станет. Поймет, только если душу избавит от тоски. Но слов в мире таких нет, чтобы ее утешить. Вдова билась в ее руках обезумевшей птицей.

— У меня батюшка четыре лета, как умер, — сказала тогда. — Очень его любила, думала, вместе с ним на ту сторону Нетечи перейти.

Милана вдруг притихла.

— И что? — спросила, словно очнувшись.

С жадной жалостью и пониманием спросила.

— Он ведуном был, — ответила Крада. — Олегсей из Заставы. Может, слышала?

Милана с удивлением кивнула:

— Конечно. У нас в Белой своего ведуна нет, в другие селитьбы за ним по надобности посылаем. Бывал Олегсей у нас, хороший человек. Так ты — его дочь?

— Дочь, — тяжело вздохнула Крада. — Плохая дочь. Мучила его в посмертии, все не решалась колом в сердце упокоить. Он ходил по привычке ко двору, чинил все до последнего, но разваливался, страдал очень. А я не решалась и не решалась отпустить.

Милана внимательно посмотрела на нее. Слезы высохли, на щеках остались только потускневшие бороздки там, где они бежали. В мутных глазах загорелись живые искры.

— А потом? Отпустила?

— Отпустила, — вздохнула Крада. — Только измучила очень. Из-за самолюбления. Думала, что люблю его, а на поверку оказалось, что не его, а себя. А когда сердце его колом пронзала — сама чуть не повредилась от боли, но для него это сделала.

— Бедная, — Милана погладила ее по голове белой тонкой рукой.

Сразу стала старше, какой и была на самом деле, а не той заполошенной и обиженной девчонкой, что казалась еще несколько минут назад.

— Чалика мучаю? — задумчиво проговорила она. — Но если и так, как отпустить?

— Я плохой тебе надоумщик, — призналась Крада. — Видишь, сама-то…

— Они меня теперь стеречь станут, — сказала Милана, кивая на окно, из-за которого слышались возбужденные запыхавшиеся голоса.

Видимо, мстители тоже видели, как улетал Смраг-змей.

— Станут, — кивнула Крада. — А ты потерпи. Может, с кем-то еще слюбится. С кем-то реальным.

— Не слюбится, — покачала головой вдова. — Это как отрава. Один раз пригубишь, потом долго в крови гуляет. Не смогу теперь с кем-то…

Она замолчала, но Крада, хотя и не была искушена в сердечных делах, поняла. Слышала, что в нелюдях сладость необыкновенная, умеют они это. Только всегда сначала хмель голову кружит, после — похмельем нутро выворачивает.

— Он тебя иначе выпьет, — сказала грустно Крада. — Ни живая, ни мертвая станешь. Всю живу заберет, нелюдям в ней особый смак.

— Знаю, — ответила Милана. — Мне же говорили. А ты куда сейчас?

— Переночую, да дальше пойду. В Городище.

— Может, у меня? — предложила Милана, но тут же осеклась, словно заново увидев разгром в горнице.

— У тебя дел хватает, — покачала головой Крада. — Давай хоть немного помогу.

— Не надо, — в свою очередь отказалась Милана. — Моя ошибка, мне и исправлять.

И в самом деле.

Крада уже занесла ногу над порогом, когда Милана подскочила сзади, сунула в руку змеиную наручь.

— Это он подарил. Забери от греха подальше.

Крада хотела отказаться, но тут увидела, как во двор входит Волег. Парень был бледноват от слабости, все-таки совсем недавно встал на ноги, но довольно бодр. Он, кажется, даже обрадовался, увидев Краду: хмурое выражение не покинуло его лица, но глаза вспыхнули.

— Ты где ходишь? — ворчливо спросил он, гася радость. — Я уже везде обыскался.

— Здесь я, — ответила Крада, пряча наручь в походный мешок.

Дверь за ее спиной закрылась.

— Что ты там делала? — зачем-то спросил ее Волег.

— Беседу беседовала. А вы как — справились?

— Как видишь, — Волег не был многословен.

— Ну, раз все закончилось, пойдем к Тюре, — она спустилась с крыльца.

У Тюри их уже ждала душистая постель на сеновале и ужин — каждому по тарелке пшенной каши и по ломтю хлеба с малиновым вареньем.

— Крада… — будто кто-то позвал.

Она открыла глаза. Руку оттягивал подаренный накануне браслет. И это было плохо, раз сама Крада наручь на запястье не надевала. Честно сказать, она вообще, как сунула побрякушку в мешок, так про нее и забыла. Вернее, думала отдать Милане сегодня перед уходом. Наверняка вдова уже жалеет, что сгоряча подарила первой встречной такую дорогую вещь.

Крада съехала с сеновала вниз, выскочила во двор, надеясь на свету найти в свернутом теле червленого змея застежку: как-то же он наделся? Застежка не находилась. Браслет с руки не стягивался. Застрял, не лез через ладонь ни в какую.

Из сарая вышел, подтягиваясь, Волег. Он, кажется, вполне себе выспался, выглядел довольным. Каким его Крада до сих пор не видела. Когда парень не кривился презрительно, не оттопыривал брезгливо губу и не перекашивался непонятной ненавистью, он выглядел даже симпатичным. Не безусловным красавцем, как Лынь, но все-таки…