— Вот бы краем глаза, — мечтательно пропищал тонкий девичий голос, но кто-то из старших сразу одернул:

— Молчи, дура. Не кличь.

Какое-то время в горнице стояла тишина. Но не долго. Опять зашушукались, потом загомонили, защебетали, а, в конце концов, девки принялись петь песни. Крада слов не знала, у них в Заставе другое пели, поэтому просто села на длинную лавку у стены, и кажется, даже задремала. Все-таки дорога была непривычная, нелегкая.

Очнулась от солидного голоса, в окнах уже совсем стемнело.

— Расходитесь уже по домам!

На пороге горницы стоял мужик с густой окладистой бородой и голосом, привыкшим раздавать распоряжения.

— А как же змей? Кто-нибудь из наших пострадал? — загомонили бабы. — Оборотиться успел? Красивый?

— Змей убег, а наши целы. Не бойтесь, больше не рыпнется.

Крада поднялась с лавки и вместе со всеми вышла в широкий двор. Нужно найти Волега и Тюрю. За чужака она волновалась, а местный ей был необходим, так как Крада у него и собиралась переночевать. Жена у Тюри — добрая и готовила хорошо, он приносил пироги и бочонки с квашеньем за лечение.

Легок на помине. По почему-то враз опустевшей улице бежал взъерошенный Тюря. Крада ухватила его за рукав:

— Эй, что там случилось?

Он остановился, тяжело дыша, а ноги подрагивали, словно никак не могли успокоиться:

— Окружили гада, не дали перекинуться, бац его, бац, ему же место нужно, чтобы тушу свою истинную расположить, а мы с вилами — и в угол зажали. Так этот любак свирель поганую вынул, к лицу своему, гаденыш, смазливому поднес. Как заиграл, все колом встали. Гоньдя-то, он глуховатый, так быстрее в себя пришел, оглоблей шибанул, дудка-то скололась. Наши зашевелились, да только этот воспользовался, убег. За околицу, наверное, все за ним ломанули. А я ногу подвернул, отстал. Пусти, Крада, я догнать своих должен, а то не по-дружески получается. Вечером свидимся, ладно?

— Ладно, — Крада отпустила его рукав. — Беги, я с Волегом к дому твоему пойду.

— Этот Волег — молодец, мечом машет так, что позавидуешь…

Тюря подмигнул Краде и, все еще немного припадая на правую ногу, помчался вдаль.

Крада же отправилась к жилищу Миланы-вдовы, раздумывая: очень знакомое промелькнуло в рассказе Тюри. И что же это было? В голове вертелось, да только на язык не падало.

Улицы Белой оказались на удивление пусты, словно все жители сбились в два огромных комка — мужской и бабский — и перекатывались по селитьбе. Это сбивало в Краде равновесие: гул множества голосов утомлял, а безлюдная тишина пугала.

А еще больше в этом безмолвии пугали крики всполошенного воронья. В Заставе, услышав поднятый гай, хозяйки бросали щепоть соли в корову, чтобы от их криков не скисало молоко. Селитьбский пастух всегда носил с собой для таких случаев мешочек с солью. Некоторые бабы с ним корову не отпускали, не проверив наличие оного.

Крада подняла голову. Воронье спешно удирало, отчаянно ругаясь, от высокого дуба, росшего чуть вдали от остальных деревьев. В отличие от чахлой поросли Белой (наверное, из-за пыли от знаменитого камня тут ничего не шло в рост), этот красавец был на удивление высок и раскидист. Как и второй красавец, который, по своему обыкновению, сидел на самой прочной ветке. Крада покачала головой. Вот уж кого не ожидала здесь увидеть.

Лынь выглядел непривычно… помятым что ли… По белоснежной шелковой рубахе размазались серые пятна, такими же пестрело обычно безукоризненное лицо. На подоле явно отпечатался след чьей-то ступни. Будто его толпой валяли в дорожной пыли. Один бы точно с молодцом не справился. Рукав рубахи был продран от запястья до локтя, в ладонях Лынь держал свою неизменную свирель, уставившись на нее с трагическим видом.

Крада охнула, забыв поздороваться:

— Это что с тобой случилось? Откуда ты вообще здесь?

Он вздрогнул, прекрасное лицо исказила гримаса, только узнав девушку, он успокоился, принял обычный невозмутимый и чуть насмешливый вид:

— Добре, Крада. Я тут дела имел. А ты какими судьбами?

— Сложными, — вздохнула Крада, но дальше объяснять не стала. — Думаешь, только у тебя дела имеются?

— Свирель сломал, — пожаловался он, но таким тоном, словно приглашал посмеяться над нелепостью и нереальностью ситуации. — Ей больно, сможешь помочь? У меня воды с собой нет, но ты же — травница?

Вся эта картина казалась Краде сильно странной. Подозрения душили девушку.

— Извини, — пробормотала она. — Это не я, это Лизун, мой домник лечил, он лучше батюшкину науку перенял. А я в травах путаюсь, получается хорошо один раз через пять. Без домника боюсь хуже сделать. А вот ты…

Она вздохнула и выпалила:

— Ты какое-то отношение к Смрагу-змею имеешь?

Лынь вообще не смутился. Аккуратно провел рукой по измятой и уже вовсе не белоснежной рубашке — свирель исчезла, и улыбнулся:

— Догадалась? Не скоро…

— А что тут гадать? Тебя мужики беловские так отделали? Ты…

— Помощник я его, — кивнул Лынь. — По всяким нежным делам.

— Это как?

— Недоразумения улаживаю.

Крада покачала головой:

— Ну, ты здесь и уладил.

— Как получилось, — пожал Лынь плечами. — Доля она, знаешь, такая. Не всегда и стражу Горынь-моста везет.

— А какой он, Смраг-змей? — не удержалась Крада.

Все сейчас было как-то странно и не по прави. Словно вымершая селитьба, застывший воздух — ни ветерочка, побелевшее небо. Как будто в мире окаменело все, кроме растерянной Крады и ухмыляющегося Лыня.

— А ты как думаешь?

— Змей о трёх головах, о семи когтях, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, медные когти на лапах блестят, — Крада повторила то, что совсем недавно озвучила Белуха.

Лынь кивнул.

— Ну, где-то так.

— И как ты с ним управляешься? Не страшно?

— Привык, — пожал Лынь плечами, придерживая разорванный рукав. — Он, на самом деле, не такой уж ужасный…

Прозвучало как-то даже обиженно. Выгораживает хозяина, подумала Крада. И то верно: кому охота признаваться, что служит чудищу?

— Не ужасный? Погляди, как тебя изваляли за его проделки!

— Ну, так вырвался же…

— А как же Милана-вдова? — вспомнила Крада.

— Милана? — взгляд Лыня вдруг стал неприятно мечтательным, а затем резко жестким — А что Милана? Наука ей, нельзя быть такой жадной: связывать своими желаниями человека и в жизни, и в смерти. Смраг не появляется там, где умеют отпускать.

— Так любовь же, — удивилась Крада.

— Это для себя любовь, а не для другого. Самолюбление, а не любовь.

Эти слова прозвучали непривычно жестко для нежного голоса Лыня. Из тонких пальцев вспорхнула голубая стрекоза. Сделала осторожный неуверенный круг над его головой, словно пробовала, разминала крылышки. Лынь с удовлетворением кивнул.

— Теперь целая.

— Твоя свирель? — догадалась Крада.

— Если знаешь, чего спрашиваешь? — Лынь блеснул белыми зубами.

— Волшебная, — Крада завороженно смотрела, как стрекоза, сделав еще один круг, растворилась в складках уже не очень белой рубахи змеева помощника.

— Ты, кстати, кое-что просила узнать. Я…

Послышался нарастающий шум, разбивая ненормальную тишину. Живой, привычный. Много ног, сбивая пыль деревенской дороги, решительно мчались сюда. Доносились обрывки фраз, голоса срывались, задыхались на бегу:

— Сюда любак проклятый шуганулся…

— Как я его в бочину дрыном, видал?

— Больше некуда…

— Побегли обратно, говорю же — к роще…

Лынь насмешливо глянул на Краду:

— До встречи, красавица… Ой, смотри, Смраг взлетает…

Крада задрала голову, высматривая в небе темную фигуру. Ничего там не было. Только странное шуршание совсем рядом. Она повернулась:

— Подожди, ты же хотел…

Ветка чуть покачивалась, белый балахон мелькнул уже у дальних домов, спускающихся к реке. Растворился в них — белый на белом. Сбежал, ну и ладно. Главное, чтобы не добили.

С беловскими мужиками сталкиваться прямо сейчас расхотелось. Выдавать, куда отправился Лынь, она не собиралась, а врать ни сил, ни вдохновения не было.