Может, никогда больше не встретятся. Так какое ей дело до странностей Волега, до его тайны, которую он Краде не собирался открывать и никогда не соберется.

Пытка все продолжалась, слова вырывались из горла Волега полухрипом.

Крада на цыпочках отошла от деревьев, за которыми пряталась. Вернулась к разбитой на ночь стоянке, плотнее закуталась в берендеевский подарок, заткнула уши, чтобы не слышать стонов, и смотрела в ночное небо, пока не заснула.

Утром Волег был как всегда молчалив и угрюм. Не больше и не меньше, чем обычно. Он уничтожил все улики ночной пытки, на одежде не осталось ни единого кровавого следа. Правда, поморщился, когда надевал походный мешок.

Шиш его побери, он из железа что ли?

Они шли дальше до Городища еще два дня пути — молчаливые и сосредоточенные. Волег ушел в себя, а Краде после увиденного ночью расхотелось вытягивать из него на рассказы о себе. Меньше знаешь — лучше спишь, как говаривал батюшка.

Когда вышли из глубоких оврагов, лесная дорога перешла в накатанный тракт. Чаще появлялись деревни, путников становилось все больше. Лес редел и мельчал, пока совсем не иссяк, раскатившись чистым полем, насколько хватало глаз, засеянным рожью. Пыль дороги покрывалась щебнем, раздавалась вширь, на горизонте вырастали холмы.

Крада смотрела во все глаза. И на обгоняющие их обозы, и на домики вдоль тракта, росшие все выше и изысканее. А потом — сначала маленькой точкой, которая становилась крупнее, пока не выросла в высокий тын и дозорные башни, — предстало перед ними Городище. И главное, к чему стекались со всех сторон странники: огромные, сияющие на солнце ворота, такие ослепительные, что не заметить даже издалека невозможно.

— Золотые врата! — восторженно прошептала Крада.

Она надеялась, что уж на это чудо Чертолья, на которое специально хоть раз в жизни мечтал посмотреть каждый его обитатель, поразит вечно хмурого Волега. Но парень ничего не ответил, только снисходительно цыкнул. Это даже обрадовало Краду — хоть какая-то реакция.

— Но красота же! — она дернула его за рукав.

— Тебе все — красота, — произнес он, и Крада засмеялась.

Напряжение между ней и Волегом рассосалось.

А ночью он исчез.

После заката ворота закрывали, и опоздавшие располагались до утра под стенами Городища. Всю ночь жгли костры, из сотни котелков над ними поднимались запахи разного варева из всего, что осталось с дороги. Возможно, каждый из них был неплох сам по себе, но смешиваясь над лагерем, они превращались в густой смог, который нестерпимо вонял. К утру немытые тела пропитывались этим «ароматом».

Крада и Волег не успели проникнуть в город до закрытия Золотых ворот и расположились на ночевку недалеко от них. Ровно настолько, чтобы оказаться подальше от воняющей и гомонящей толпы, ожидающей рассвета.

В небольшом леске уже нападало листьев, не пришлось даже ничего придумывать для мягкого ночлега, просто сгребли как можно пышнее для двух лежанок.

На листьях засыпать было приятно. И пахло так… Спокойно, хоть и немного шершаво. Они убаюкивающе шуршали при каждом движении.

Шур-шур со стороны Волега:

— Ты спишь?

Шур-шур со стороны Крады:

— Сплю…

Прогрохотало дальней зарницей.

— Что это? — Волег приподнял голову. — Гроза надвигается?

— Смраг-змей полетел, — зевнула Крада. — Не видел никогда что ли? Он часто…

И провалилась в сон.

А проснулась от странной тишины.

— Волег? — позвала Крада.

Где-то в сухой листве прошуршала стремительная мышь, и снова в ушах зазвенело безмолвие.

В темноте девушка протянула руку, уперлась во что-то мягкое и… пустое. Это была одежда Волега, наверняка в той самой позе, в которой заснул: один пустой рукав согнут в локте, правая штанина больше смята, чем левая. Волег, перед тем, как исчезнуть, лежал вот так: руку под голову, одно колено согнуто.

И тут беспокойство девушки медленно, но верно стало переходить в панику.

— Эй, — сказала ошеломленная Крада. — Ты где?

Он опять решил устроить себе порку? Но не голый же. Или сбежал? Если бы случилось что-то страшное, она бы наверняка проснулась от звуков борьбы. Волег не из тех, кто дал бы спокойно себя ограбить и убить.

Значит, сбежал. Голый? Может, подготовился заранее. Например, попросил что-то в Белой. Или безвозвратно одолжил у добрых берендеев.

Зачем ему это?

А шиш знает.

Она подождала до рассвета, сна уже, конечно, не было ни в одном глазу, потом на всякий случай обыскала весь небольшой лесочек, в котором они остановились. Понимала уже — бесполезно. Исчезновение совсем не походило на то, что Волег отлучился для самопорки или по нужде и опять упал в какую-то яму. Он покинул Краду. Способом очень непонятным.

Крада, пытаясь себе доказать, что ни капли не расстроилась, аккуратно сложила брошенную одежду в походный мешок. Какая-никакая, а сейчас черница и портки, которые она одолжила из запасов Волегу — единственная оставшаяся память о батюшке.

Что бы отец сказал в таком случае? Хоть в латаном, да не в хватаном.

Под тряпками нашелся и меч Волега, что было совсем уж дивно. Ладно, одежда, но оружие? Парень мечом явно дорожил.

Может, все не так просто, подумала Крада. И сказала самой себе: явно, что все вообще не просто. Они собирались втроем дойти до Золотых врат Городища, сначала внезапно свернул с дороги Лынь, а теперь и Волег растворился в ночи. Ни один, ни другой не стали утруждать себя объяснениями, словно это не они тянули ее из уютной и безопасной берендеевой берлоги.

Но что она могла сейчас поделать? Только обернуть меч тряпьем, сунуть в мешок и зашагать ко входу в Городище, где в Золотые ворота словно голодная, нетерпеливая змея вползал обоз. Столько людей!

И запахи тут были… Как у шиша под хвостом.

Краду уже невыносимо тошнило от вони, единственным желанием оставалось вдохнуть свежего воздуха, но она никуда не могла деться, зажатая со всех сторон в людской «змее», вползающей в ворота. Тошноту усиливали звуки: ржание лошадей, скрип телег и повозок, громкие голоса путников. Заложило уши.

А повозки все тянулись и тянулись. Через людскую толпу можно было пробиться, разве что толкаясь, пихаясь и, в свою очередь, получая тычки и затрещины. Какой-то порядок восстанавливался только у самых ворот, где Крада показала хартию Чета с большой печатью сотника Заставы. Одуревшие от сутолоки стражники пропустили сразу, но опять пришлось поработать локтями, чтобы расчистить себе дорогу уже в самом Городище.

Когда Крада наконец смогла вывинтиться из этой давки, с помятыми боками и синяками по всему телу, солнце уже стояло высоко в небе. Она вертела головой, жадно и торопливо рассматривая все, что встречалось на пути.

Ноги непривычно скользили по камням, которые причудливо и очень плотно выложили центральную мостовую. Терема вдоль — сплошь высокие, как став сотника, а некоторые и еще выше. Наружные стены яркие — желтые, красные, черные. И крыши, хоть и покрыты лемехом как в Заставе, тоже разноцветные, а еще по карнизу вырезаны орнаментами из меди и бронзы. Попадались здания и с крышей-луковицей, похожей на шишак ратая, и эти все отливали золотом или серебром.

Но больше всего Краду будоражили непривычные звуки: топот копыт и скрип телег. Сколько же здесь на улицах лошадей! И под всадниками, и тянут торговые обозы, и возят небольшие закрытые кибитки с кем-то настолько важным, что человек этот может себе позволить подобную роскошь. Она дала себе слово непременно хоть раз, но прокатиться в такой коробушке на колесах, которую тянет по улице конь.

Хотя Крада неожиданно осталась одна и в совершенно новом для себя месте, но сейчас это ее нисколько не расстраивало и не беспокоило. В конце концов, в мешке лежала хартия к воеводе городищенского става и кошель, плотно набитый монетами, а в голове плотно засели два слова: «виталище» и «у Лукьяна». А вокруг все было очень интересно, только мешал тяжелый меч Волега. Крада не привыкла таскать с собой столь грозное оружие, поэтому внезапно погрузневший мешок тянул плечи.