— Перо…

— Что? — Крада и Лынь опешили от внезапно прервавшегося молчания.

— Перо нужно вкопать, — мрачно и нехотя пояснил парень. — Чтобы он и в той самой… ну этой вашей… В общем, чтобы он и там летать мог. В Крылатом так хоронят.

— Где ж мы тут перо найдем? — посмотрела вокруг Крада.

— Я потом позабочусь, — непонятно пообещал Лынь. — А сейчас… Вы идите. Встретимся в Городище.

— А ты? — Крада удивилась.

Она понимала так, что они вместе идут туда. С чего бы еще Лыню тащиться за ними всю дорогу?

— У меня образовались срочные дела, — ответил он.

Добавил:

— Пока не стемнело.

И развернулся в обратную сторону. Еще минута, и скроется за невысокими кустами, спускающимися в овраг.

— А как встретимся-то? — спохватившись, крикнула ему вслед Крада.

Не то, чтобы она так уж горела жаждой этой встречи, просто не любила неясности.

— Остановитесь в виталище Лукьяна, там лиходеев и пьяниц не гостится, — не оборачиваясь, помахал вытянутой рукой Лынь. — Я найду! А, еще. Кошель, Крада, и днем, и ночью держи при себе за пазухой, а то глазом моргнуть не успеешь — сопрут.

Сам глазом моргнул, подмигивая, шагнул за деревья и пропал из вида.

Крада умоляюще посмотрела на Волега, и тот понял, промолчал, не кинул вслед Лыню едкое слово.

Честно говоря, хотя ни один из них никогда не признался бы в этом, но им вдруг стало неуютно. Какая-то неприятная пустота образовалась там, где только что зубоскалил неугомонный, часто битый, но неизменно веселый Лынь.

Грустно как-то продолжили путь, изредка перебрасываясь недоумением: сколько здесь под землей скрыто волотов? Волег с Крадой шли целый день, а курганы все не кончались.

Только к вечеру вышли на равнину. Ручейки, встречавшиеся им по пути из берендеевой чащи, постепенно превращались в юркие быстроводные речки, здесь же они сливались в одну все более набирающую ширину глубь. Крада по этой примете понимала, что путь, которым они с Волегом идут, — правильный. Водяная жила дальше разольется необъятными водами, станет знаменитой Хатангой, глубью, на берегах которой и раскинулось самое большое в Чертолье Городище.

Батюшка рассказывал, что по Хатанге ходят плавучие дома. Поменьше — челны, побольше — насады. Насады возят товары. Из Городища в неведомые веси: мед, зерно, пушнину. Обратно везут невиданной красоты ткани, не растущие в Чертолье колдовские травы, чужеземный хмель, всяческую диковинную утварь.

Он обещал Краде, когда она подрастет, взять с собой, полюбоваться на все это великолепие. Жаль, что не дожил.

Крада тяжко вздохнула. Волег глянул искоса:

— Ты чего?

— Так. Отца вспомнила, — призналась Крада. — Мы мечтали вместе… В Городище… Он много про него рассказывал. Говорил, что возьмет с собой, когда подрасту. Ты когда-нибудь видел глубь? По ней плавают целые дома.

— Дура ты деревенская. Дома по глуби не плавают. Это ладьи-струги. Я не только просто глубь, но и старшую глубь видел. Ну, один раз…

Признался Волег.

— И где ты в Приграничье мог старшую глубь видеть? — удивилась Крада. — Никакая я не дура, знаю, что глубь далеко-далеко. На краю мира, там даже Славия заканчивается. Славия упирается в старшую глубь, а глубь — в небо. Если доплыть до места, где глубь сливается с небом, можно в живе попасть в ирий.

— Я бывал в Славии, — почему-то потупив взор, произнес Волег. — И видел старшую глубь.

Прозвучало это глухо и виновато, словно он признавался Краде в чем-то нехорошем.

— Повезло тебе, — сказала Крада. — И в дальней стране побывал, и живым оттуда вернулся. Я только в библиях про глубь читала. Хоть про старшую, хоть про младшую.

— Повезло? — он опять кинул на нее косой взгляд.

— Ну, не удивительно, — кивнула Крада. — Приграничье на то Приграничье, что разделяет Славию и Чертолье. Оно считается ничьим, это даже я знаю. Наверное, из тех мест легче побывать в Славии и увидеть старшую глубь, чем добраться до Капи. Как тебя так занесло-то в наши края?

— Заплутал, — коротко ответил Волег. — Я же говорил. Свернул не туда, заморочило меня под Городищем, вот и вышел не к нему, а вообще сразу не понял куда. Слушай, а ты сказала, что читала… Ты читать умеешь?

— В Капи учат, — кивнула Крада. — Там много и свитков, и хартий. И чужеземных, и славийских. Чужеземные я не понимаю, а славийские мне нравятся. Там карт много, а я карты очень люблю. Дядя Бер сказал, что когда-то давно Чертолье и Славия были единым целым, теперь ясно, почему письмена и там, и там одинаковы. А ты разве читать не умеешь?

Волег опять потупился, но уже больше расстроено, чем виновато.

— Не умею. Не думал даже, что нужно.

— Тебе надо было проситься в десятину, которую в Капь селитьбы отправляют. Мальчишек хорошо учат, лучше, чем девочек. Они потом через год домой возвращаются очень уважаемыми учителями.

— Я не мог, — хмуро сказал Волег. — Мы… Далеко от селитьбы жили. Ладно, что зря языком трепать. Давай на ночлег располагаться…

Остаток вечера он опять был угрюмым и молчаливым, словно бесконечно размышлял сам с собой о чем-то. Отказался от еды, впрочем, ее оставалось мало — днем на привале Лынь слопал большую часть запасов.

Волег сидел у костра и молча смотрел в огонь. Глаза его были какими-то… Пустыми?

— А что это за старик с неба упал? — Крада попробовала продолжить разговор, подбрасывая в костер сухие ветки. — Ты же знаешь, да?

Но Волег буркнул непонятно, закутался в свой плащ, отвернулся. Старательно засопел, делая вид, что заснул.

Ночью Крада проснулась от тревоги. Напряжение шло извне. Она открыла глаза, приподнялась и прислушалась. В темных водах большой реки отражались луна и звезды, ветер слегка шелестел сухой листвой. Он, этот еще не морозный, но уже не по-летнему прохладный ветер, прилетел из неведомых Краде краев, может, зародился даже в Славии и прошел уйму лесов и полей, прежде чем легко коснулся ее лица. Краде показалось, что в этом касании — сохраненный ветром мотив чужих песен, запах увядающей травы под ногами людей, которых она никогда не встречала и не встретит, журчание далеких родников, стоны поваленных деревьев.

Стоны?

Стоны не казались. Они и в самом деле раздавались — приглушенные, забитые, вырывающиеся случайно.

— Волег… — шепнула Крада, но через мгновение поняла, что парня нет на месте, где он вчера уснул.

Она поднялась, огляделась вокруг. Только река, ночь и приглушенные стоны. Крада вытащила клинки, крепко сжала их в ладонях и осторожно пошла к сбитым в кучку дальним деревьям, откуда доносились тихие страдальческие звуки.

За деревьями неожиданно открылась небольшая, совершенно круглая поляна с короткой ровной травой. Звуки шли оттуда. Крада затаилась, осторожно выглядывая из-за скучившихся тополей.

В центре поляны луна ясно обрисовала фигуру.

Волег стоял на коленях, обнаженный по пояс, плащ, рубаха и меч лежали рядом на траве. Длинными лозинами, связанными вместе, он раз за разом хлестал себя по спине.

— Прости меня…

Взмах. Кроткий злой свист. Горящая полоса на плечах. Стон.

— Помоги выдержать испытание твое…

Снова свист, стон, тихое бормотание.

— Не дай искуситься…

Крада затаила дыхание, зажимая рот рукой. Что он делает? И эти старые шрамы на плечах… Никто его не пытал, ни на какую решетку он не падал. Это… Волег сам себя? Но… зачем?

— Смотри на меня, Всевидящее око, весь перед тобой я и для тебя я, пусть не помутнеет взгляд твой…

Луна была полна и ярка, в ее свете Крада видела, как плотно прутья впивались в тело, какие вспухшие рубцы оставались на нем. Теплый ветер, как ни в чем не бывало шевелил его мягкие волосы, а рука раз за разом поднималась и опускалась, разрывая плоть и оставляя кровавые отметины. Темное на белом — кровь текла по голым лопаткам, дыхание становилось все рванее, слова — неразборчивее. Это ж в какую пучину боли он сам себя загоняет?

Крада подавила желание броситься к обезумевшему парню, вырвать из его рук едкую лозу. Он специально скрылся от нее, и, наверное, это не ее Крады, дело. Изгнанная из Капи веста просто спасла странного угрюмого парня, который даже ни разу ее не поблагодарил, они вместе идут в Городище, потому что так безопаснее, а как только достигнут цели, разойдутся в разные стороны.