Тропка прерывалась у одиноко стоящей небольшой избы, окруженной скособочившимися сараюшками. Между постройками был разбит маленький огородик. Он казался ухоженным. Грядки еще не успели зарасти сорняками, но плети подвязанных на шпалеру огурцов поникли и тронулись желтизной, словно их не поливали несколько дней. Около потемневшей от времени конуры вверх дном валялась старая миска с налипшими по краям кусками застывшей каши.

Домник явно покинул место. А это было очень-очень плохо.

У Крады резко, по-старушечьи заломило поясницу, а через мгновение она почувствовала огромное облегчение: ничто не опоясывало ее, причиняя боль, не тянуло, заставляя непрестанно бежать на непонятный зов незнамо куда.

Они прибыли на место, и нить пропала. Крада больше не была клубком.

Чет, вытащив короткий дорожный меч, сделал знак остальным, чтобы не шли за ним, поднялся на крыльцо и постучал в дверь, обитую тяжелой медвежьей шкурой. Никто ему не ответил. Чет заглянул в окно.

— Ничего не видно, внутренние ставни закрыты, — сообщил он.

— Может, хозяев нет дома? — предположила Крада.

— Войдем и проверим.

Чет отошел назад, примерился, чтобы выбить дверь.

— Подожди, — вдруг произнес Яролик.

Он закрыл белесые веки, стал похож на большую белую неясыть — без ресниц, с подрагивающей пленкой на глазах. Ноздри ведуна тоже дрожали, раздуваясь.

— Тут… Черное, — наконец сказал он. — Нельзя сразу заходить. Мы здесь не одни.

Он зачем-то полез в свой серый мешочек, к которому всю дорогу Крада относилась без особого доверия.

— Что значит — черное? — Крада рассердилась на ведуна за свой испуг. — Говори яснее.

И все тут же оторопели, потому что из конуры, позвякивая цепью и обдирая бока о явно узкую ему дыру, вылез выкрутень. Ростом с хорошую собаку, тяжелый и неповоротливый, еще не умеющий соотносить массу своего внезапно разбухшего тела с прежними инстинктами.

Выкрутень-переросток обвел мутным взглядом застывшую троицу. Правый глаз его закис, открывалась только небольшая щелочка, поэтому казалось, что выкрутень им задорно подмигивает. Но ни о задоре, ни о подмигивании, конечно, никакой речи не шло. Совсем как собака плешивый уродец сморщил верхнюю губу, ощерился, обнажая острые зубы.

Он издал странное урчание — ни вой, ни рык, ни лай. Ничего из этого, и в то же время — все вместе. Его бока, покрытые тусклой короткой шерстью с проплешинами, напряглись, судорожно вздымаясь. Брямкнула цепь на почти неразличимой шее — тело практически сразу же переходило в голову. Он явно готовился к прыжку, и, хотя был скован цепью, но какова ее длина и прочность — сложно судить. Крада попятилась, стараясь не провоцировать выкрутьня резкими движениями.

— Хорошая собачка, — вкрадчиво сказал Яролик.

Он на глазах изменился, словно растекся в пространстве, стал везде — мягкий, обволакивающий.

— Бедная собачка, так устала…

Крада почувствовала, как тревога покидает ее, захотелось спать.

— Глаза закрываются…

До выкрутьня направленное на него сонное ведовство дошло в усиленной доле, он сначала ошарашенно завертел облезлой головой, как-то обиженно рыкнул и повалился на бок. Секунду пытался бороться, беспомощно перебирая короткими лапами воздух, затем закрыл глаза и затих.

— Хорошая собачка спит, — выдохнул Яролик.

Крада встрепенулось, когда наваждение пропало.

— Молодец, — одобрительно кивнул Чет.

— Был бы он больше, ничего бы не получилось, — скромно, но честно ответил Яролик. — Если будет кто-то мощнее, не смогу.

— Ладно, — сказал сотник. — Хватит топтаться на пороге.

Он перехватил меч поудобнее и со всей силы ударил в дверь ногой. Медвежья шкура приглушила звук удара, но, видимо, он был мощным, так как дверь почти бесшумно распахнулась.

Чет нырнул в избу, через мгновение высунулся и поманил Краду и Яролика.

Сразу с сеней шибануло духом запустения. Это точно была изба, которую покинул домник. Из нее ушла душа, и тоска больше витала в воздухе, нежели выражалась в немытой посуде, разбросанных вещах и перевернутой мебели. Тоскливое одиночество потрясло Краду. Удивительно, как дом казался нетронутым снаружи, потому что посреди комнаты зияла огромная дыра. Из нее несло влажной землей, кислыми огурцами и безнадежной тоской. Сквозь этот запах слабо пробивался аромат гречишного меда вперемешку с древесным мускусом.

Из одного угла донесся едва различимый шорох. Яролик, огибая дыру, проскочил на другую сторону. Он повозился среди обломков опрокинутой мебели и вытащил небольшую плетеную клетку, а затем еще одну. В каждой из них сидело, прижавшись друг к другу и вытаращив черные от ужаса глаза, по пять или шесть выкрутьней. Всего оказалось четыре таких «тюрьмы» для маленьких зверенышей.

Все были напуганы так, что не смели издать ни единого звука, а только пялились на пришельцев безнадежно умоляющими глазами.

— Их нельзя выпускать, — будто извиняясь, сказал Яролик. — В них уже есть черное.

От резкого скрипа под одним из завалов, ученик ведуна вздрогнул и выронил клетку. Перепуганные выкрутьни, даже полетев вниз и ударившись о пол, не издали ни писка. А Крада зажала рот ладонью, чтобы не закричать: из-под кучи тряпья показалась очень худая, почти синяя от набухших вен рука.

Чет обернулся, выставив перед собой меч, Яролик побледнел, сосредотачиваясь, потянулся, не глядя, к своему волшебному серому мешку за спиной. Крада смотрела широко открытыми глазами, как из-под кучи вслед за рукой появился коричневый череп в пакле седых волос. На нее уставилось лицо в сетке морщин — казалось, что подтянутая кожа в одно мгновение поплыла вниз.

Наверное, когда-то, может, совсем недавно оно было женщиной, но внезапно упавшее на нее время стерло половые признаки. Крада бы сходу дала этому существу лет сто.

— Ты — Ирина-травница? — спросил Чет.

Существо что-то неразборчиво промычало. Глаза были тусклые, безжизненные.

— Тут есть еще выкормленные выкрутьни? — Чет осторожно подходил к несчастной старухе.

Скорее всего, это была старуха.

— Не смоогла… удеержаать… контроооль…

И опять забормотала непонятно и глухо. Какую-то тарабарщину.

Крада мелкими шагами, чтобы не свалиться в яму, устремилась к несчастной.

— Стой, шальная! — закричал Чет, оттолкнул девушку, оказавшись прямо перед старухой.

— Ее нужно спасти, — Крада разрывалась от жалости.

— Не суйся!

Чет, все еще не выпуская из рук меч, принялся освобождать существо из-под завала

— Помоги, — бросил через плечо.

Подскочил Яролик, они вдвоем откидывали ветошь и обломки каких-то досок.

— Нужно на улицу, — сказал Чет, когда из-под завала освободилось костлявое донельзя тело. — Там воздух свежий.

Тонкая рубашка щетинилась выпирающими костями.

— Да, — кивнул Яролик. — Здесь дышать трудно. Черным-черно.

Чет передал меч ученику ведуна, легко, словно пушинку взял высушенное тело на руки, и вынес прочь. На дворе осторожно положил на траву, обернулся к Краде.

— Посмотри, что с ней.

Хоть и не вышло из нее настоящей ведуньи, а все равно спасибо покойному батюшке, хоть немного и по большому принуждению, но заставил дочь запомнить основы науки.

Крада наклонилась над несчастной, протянула руки, чтобы посмотреть степень повреждений. Крови на старухе нигде не было видно, и девушка вздохнула с досадой. Внутренние хвори и переломы она понимала гораздо хуже, чем те, что снаружи.

От протянутых рук старуха, вдруг открыв глаза, отпрянула. Посмотрела напугано.

— Не бойся, — Крада старалась звучать ласково. — Я помогу. Батюшка покойный учил, ты наверняка его знала. Меня зовут Крада, дочь ведуна Олегсея из Заставы.

Услышав имя, старуха вдруг вся затряслась, подалась вперед, уцепилась двумя руками за запястье Крады, от которой еще мгновение назад шарахалась, больно впилась в кожу когтями. Попыталась подняться.