— Чааяяянааа, — проскрипела она натужно, словно горло ее что-то царапало изнутри. — Олеегсеей… Я ждала о-о-очень долго, но все когда-нибудь заканчивается…

Когти впивались все сильнее и больнее, Крада забилась, стараясь вырваться.

— Да, мой батюшка… Но я не Чаяна, я — Крада. Только отпустите, я помогу.

Яролик, увидев, как побледнело лицо Крады, бросился отцеплять тонкие хищные пальцы. Но хрупкая рука существа словно окаменела.

— Ждаалаа — царапала словами старуха. — Обмааанулиии. Меееняяя прееедалиии. Я его лююю.биии…

— О ком это она? — Крада, морщась от боли, повернулась к Чету.

Тот пожал плечами, наклонился, слегка рубанул тыльной стороной ладони по запястью старухи. Пальцы той тут же разжались. Она зашипела, как рассерженная кошка, и обессиленно откинулась на траву.

— Кажется, это существо любило твоего покойного батюшку, — пояснил Яролик. — А он его, это существо, обманул.

— Не может быть, — Крада рассердилась.

Она растирала следы от когтей старухи, пытаясь унять боль.

— Чтобы обмануть, нужно для начала завлечь. Но батюшка никогда бы не стал иметь тесных отношений с таким…

У Крады и в самом деле не укладывалось в разуме: отец и… вот это?

Услышав Яролика, старуха захохотала.

«Она совсем безумная», — пронеслось в голове у Крады.

В подтверждении ее слов, старуха вдруг бешено заорала:

— Чаяна! Сука! — и вскочила, словно ее подбросила неведомая сила.

Громко завывая, она вытянула когти, на этот раз, целясь в глаза, явно намереваясь их выцарапать. Чет бросился на помощь Краде, схватил истошно воющую сумасшедшую поперек спины, оттаскивая от девушки.

— Из-за тебя, — голосила старуха, — Жизнь моя! Из-за тебя, Чаяна, дрянь такая!

Обстановка перестала быть зловещей, и теперь напоминала разборки деревенских баб, которые не могли поделить мужика, наверное, поэтому Яролик, растерявшись, медлил.

Старуха в объятьях Чета билась как дикая зверюга, вертя выкаченными глазами по кругу, и плевалась, стараясь достать до Крады. Наконец Яролик опомнился, и вдвоем — с большим трудом — им удалось оттащить обезумевшую травницу от девушки.

Она вдруг сникла, повисла у них на руках, что-то внутри старухи лопнуло с громким треском. Изо рта повалила желтая грязная пена. Мужики отскочили от существа, почти бросив его в примятую от борьбы траву, и просто смотрели, как вслед за пеной идет такой же желтый тошнотворный смрад. Старуха дернулась пару раз и застыла, словно окоченев.

Крада осторожно, стараясь не дышать вонючим туманом, который все еще сочился сквозь узкие посиневшие губы, подползла к травнице. Положила пальцы на жилистую шею.

— Она ушла, — сказала тихо.

Звякнула цепь, очнувшийся выкрутень душераздирающе завыл по покойнице.

— А кто такая Чаяна? — Крада оглянулась на Чета, смутно догадываясь, кто именно из присутствующих может хоть что-то объяснить.

— Вообще-то, — он замялся. — Если честно… Так звали твою маму…

Крада вскочила, но тут из сизых сумерек послышались торопливые и целеустремленные шаги.

К дому подходило человек пять крепких молодых мужиков, очевидно, из Большой Лосихи. Намерения у всех были серьезные: у кого в руках угрожающе сверкало лезвие топора, кто-то сжимал острые вилы. Впереди с большим полуножом, полумечом шел отец крикливого Отая.

Они подошли ближе и остановились, с ужасом глядя на вытянувшуюся по траве старуху и застывающую желтую пену, залившую лицо и впалую грудь.

— Это она, Ирина-травница, — нечеловеческим ужасом перекосило нового знакомого. — Но… Что с ней?

— Умерла, — коротко ответила Крада, все еще задыхаясь от случившегося.

— Вижу, что умерла, но она…

Парень оглянулся на односельчан, ища поддержки.

Выступил другой, высокий, рыжий, всмотрелся в умершую, тоже содрогнулся:

— Она же, Ирина, еще не старой была. Ну, да, не молодуха, но вполне себе аппетитная. А тут… Это же древняя старуха. Как за пару дней с ней такое могло произойти?

— Ваша травница кормила выкрутеней своей обидой, — сказал Чет. — Одного так разгуляла, что уже не смогла справиться. Как вы не замечали?

— Так хорошая она, Ирина, — все еще в ошеломлении произнес отец Отая. — Всегда тихая, ласковая, готовая помочь. Какая обида?

— Так потому и ласковая, — пояснил Чет, — что всю злобу в выкрутьня сливала.

— Не смогла остановиться в какой-то момент, — подтвердил важно Яролик, гордый, что его слушают столько взрослых мужиков. — Злоба ее переросла и обратно ударила.

Мужики нерешительно топтались.

— Тут бы убрать нужно, — Чет показал на дом.

— Да, конечно, — спохватился рыжий. — Только как же с травницей нам теперь… Лечить кто будет?

— Вы в порядок дом приведите, а Семидол кого-нибудь пришлет, — заверил Яролик. — У нас в соседнем селе целых три травницы. Никак территорию поделить не могут, собачатся между собой — жуть… А мы, прежде чем уйти… Нужно остальных выкрутьней уничтожить…

— Как⁈ —замерла Крада.

Вспомнила, что они сидят в клетках — маленькие, испуганные, глазки круглые.

— Прости, Крада, — потупился Яролик. — Они отравлены уже. Неужели ты не удивилась, что они из неволи выбраться не могут?

И точно. Разве клетка удержит этих зверушек? Они хорошо приручались, но приходили к хозяину только по доброй воле. А из любого заточения могли выкрутиться — просочиться в самую маленькую щель.

— Что она с ними сделала?

— Чем-то опоила, скорее всего, — пожал плечами Яролик. — Воли лишила. А затем каждому понемногу обиды скормила. Теперь они не смогут отказаться, будут из любого соки тянуть, пока не раскормятся. А что потом случается, ты уже видела.

— Это плакун, наверное, — пробормотала Крада, глядя, как мужики осторожно входят в дом, а Яролик с Четом собирают хворост для костра. — Плакун-травой она зверушек окурила, точно…

Разгорающееся пламя заплясало в ее глазах. Дело шло к ночи, самое время уничтожить все следы злодеяния. Первым в костер под ведовское бормотание Яролика пошел сторожевой выкрутень, предварительно отпущенный в навь мечом Чета.

Они переночевали у рыжего парня, холостого, но с большим домом. Игош, так звали хозяина, оказался хлебосольным, выставил для гостей на стол все, что было. Но Краде кусок в горло не лез, вспоминала круглые глазки маленький выкрутьней. Она молчала, глядя в темное окно, где ничего и не было, кроме тьмы и ее собственного отражения. Игош проявил к ней далеко идущий интерес, но узнав, что Крада — веста, сник, явно расстроившись. Отстал, и то ладно.

Впрочем, горевал он недолго, характер у него оказался просто замечательный — легкий и незлопамятный.

— И на кого наша Ирина так обижена была? — пожимал он плечами, доставая с дальней полки заветную бутылку медовухи.

— На кого женщина обиженной может быть? — пожал плечами Чет. — Мужчина здесь замешан. Ирина сама никому ничего не говорила?

— И точно, — рыжий хлопнул себя по лбу. — Я этим не очень интересовался, но бабы судачили, что по молодости ходил к нашей Ирине ведун из соседней селитьбы. У нее сил не хватало на настоящее ведовство, дара в ней не было, но он ее в травках научил разбираться, болезни определять. Кажется, она замуж за него собиралась, но что-то у них не заладилось. С тех пор все одна так и жила. Перебралась в дом, что после ведуньи прежней остался, лечила народ потихоньку. Ну, я уже говорил прежде — безотказная была, ласковая… Ее здесь все любили.

Он разлил медовуху по большим глиняным кружкам. Посуда у него некрасивая, какая-то корявая, но крепкая.

— Ну, за помин. Как раз, наверное, сейчас Горынь-мост переходит. Пусть легким будет путь.

Мужики и Яролик с удовольствием выпили, Крада едва пригубила, а больше сделала вид, что пьет. Знала: даже с глотка медовухи у нее голову напрочь сносит. Был один единственный опыт, когда отец взял ее к берендеям. Но и этого хватило.

— А подруги у нее водились? — почему-то Чет все не унимался. — У Ирины? Может, они больше знают, с чего травница вдруг именно сейчас с глузду съехала?