Если это так, Крада помочь ничем не сможет, кроме как… попробовать капнуть на это место мертвой воды.

Это случилось несколько лет назад. Батюшка недавно умер, не отплакала еще, а тут в Капи сделала что-то не так и ей порядком влетело. Ахаир даже розгой по ладоням настучал. Руки покраснели, опухли и болели.

Крада убежала в поле под любимую березку, валялась под деревом, терла опухшие руки и страдала. Пока прямо перед глазами не появилась она.

Небесная иголочка.

Стрекоза спланировала на невзрачный цветок у самого лица, завертела крыльями, заперебирала лапками, устраиваясь поудобнее. Огромная! Может, даже с целую ладонь. Но такая изящная и легкая! И вся иголочка глубоко голубая. Тонкие прозрачные крылышки с вязью ажурного кружева — как безмятежное небо в солнечный день, а брюшко чуть темнее, предгрозовой небосвод. Круглые, размножающие миры глаза и вовсе уходили в насыщенный синий.

Крада затаила дыхание. Так захотелось почувствовать на пальцах невесомую, чуть щекочущую нежность. Поднести к лицу, рассмотреть каждую прожилку узорчатых крыльев, заглянуть в сто очей стрекозы, чтобы увидеть отражения ста обликов яви.

Досада говорила, что в глазах волшебной стрекозы можно увидеть миры. Сразу все, сколько их есть. Сотни мельчайших отражений в очах-сотах, и одно хоть немного, но отличается от остальных.

Однако стрекоза, не дождавшись, пока Крада вдоволь насмотрится, поднялась с нежного бутона и полетела по своим делам. Девочка сама от себя не ожидала, что так резко подскочит на ноги и, подобрав длинные полы черницы, помчится со всей дури вдогонку, стараясь не упустить из вида темно-голубую стрелочку. В голове билось одно: если стрекоза поднимется чуть выше, то затеряется в небе, узким осколочком которого она словно и была. Иголочкой небесной, сшивающей миры.

Так Крада неслась, пока не закончилось поле. Стрекоза словно уводила дальше и дальше от знакомых мест. Душистая трава с разнотравьем становилась все суше и жестче, птицы пели все реже и как-то беспокойнее, пока совсем не затихли.

Девочка опомнилась, только когда на мгновение небо закрылось темной тучей в оранжевых всполохах. Оглушил дикий рев и горящие искры рассыпались буквально в двух шагах от ее босых ног. Тогда Крада впервые почувствовала так близко присутствие Смрага-змея, летящего куда-то по своим делам.

Запахло гарью и еще чем-то… Странным… Незнакомым. Сладковатым, и в то же время горьковатым, немного застоявшимся. Неподвижной водой, трясиной, но не болотной, а такой… Вот не знала она какой, хоть убейте. Пахнуло тяжелым, влажным жаром.

— Иголочка, сшивающая миры… — покачала головой Крада.

Звук собственного голоса немного разгонял страх.

— Как ты меня сюда завела?

Не помнит.

Какой же кусок времени вывалился начисто из памяти, пока бежала за стрекозой?

Но сомнений не было. Впереди дымилась черная Нетеча, окруженная нерукотворной стеной огненной пелены дыма. Сквозь клубы Крада впервые в жизни видела пламя неопалимого Горынь-моста, отделяющего срединную Капь от мира мертвых.

Два моста у Капи. Один Краде знаком до малейшего камешка. По нему переходила почти каждый день, сколько себя помнит, в храм из живы. И назад. Тот мост — каменный, с оберегающими стражами Чурами, не пускающими простой люд в священное место, дабы явь с навью более положенного не единить. Капь — уже не явь, но еще и не навь, кому попало там блуждать не позволено. По обе стороны врат, которыми заканчивался мост, каждое утро возжигался очищающий огонь. Но он был совсем другой, по сравнению с этой кипящей сущностью. Раньше Крада опасалась проходить мимо священных костров, но теперь их огонь казался ей теплым, уютным домашним очагом.

Круто уходила вверх темная арка, теряясь на другом конце в клубящемся мраке. Краде показалось: в огненных клубах медленные печальные тени плывут по мосту, чтобы навсегда исчезнуть в иной стороне. Безмолвные, растерянные, некоторые из них, кажется, пытались оглядываться, но неумолимая сила влекла их по этому пути в один конец.

Присутствие Смрага-змея нигде не ощущалось. Пока он не вернулся, еще не поздно сделать вид, что ничего не случилось. Руки в ноги, и бежать прочь! Чего же Крада пялится до рези в глазах на клубы дыма, в которых пляшут языки пламени?

Зачем делает шаг к запретному месту?

Бежать, Крада, бежать!

Второй шаг

Немедленно разворачивайся и дуй отсюда!

Третий.

Чего ты творишь, бестолочь?

Вновь промелькнула голубая стрекоза, которую Крада мгновение назад упустила из вида. Не сводя с иголочки глаз, она сделала еще несколько мелких шагов, с каждым из которых сердце ухало и проваливалось вниз. Оно стучало так сильно, что сквозь этот грохот, а еще — клокотание крови в висках, Крада не уловила момента, когда стрекоза исчезла. А в нее проникла извне неземная мелодия. Сначала даже не услышала, а как-то… почувствовала, что ли?

Эта мусика, нарастая, полнилась безнадежной тоской, как если бы свирель скучала о том, кого нет рядом, и кого опечаленный мусикей никогда не сможет ни увидеть, ни забыть. То ли от пепла, который носился ветром над прожженной гарью, то ли от невыносимой печали, вдруг стремительно разорвавшей ей грудь, но только в глазах назревала резь, и Крада уже чувствовала, как они наполняются слезами.

Мгновение понадобилось ей, чтобы понять — невидимый мусикей играет не просто разлуку. Он играет саму смерть.

Здесь не было ни травы, ни деревьев. Ноги скользили на оплавленных камнях, хрустели по спекшемуся песку. Кругом гарь, копоть, клубы темного дыма так все затянули, что не понятно — день или ночь. И в сером клубящемся нечто ныл мотив, который ни один мусикей в мире живых не смог бы сочинить. Он тянул к Горынову мосту, словно ниточка, заправленная в голубое тело стрекозы.

Около моста над самым обрывом кипящей Нетечи чернело огромное старое дерево. Листья на нем уже явно давным-давно опали, а толстые, закрученные вокруг себя ветви тянулись к бурлящей пропасти, словно корявые руки великана.

И на одной из этих веток примостилась фигура в абсолютно белом одеянии. Кто-то, не тронутый гарью, чистый и свежий, как весенний цветок после дождя, играл на блестящей тонкой свирели. Словно его не касалось то, что происходило вокруг — темный смрад, закрывший небо; Нетеча, исходящая тяжелым горячим паром; Горынь-мост, к которому добровольно мало кто отважится подойти. Кто в здравом уме станет раньше времени по своему желанию кликать Мару на погибель? Разве что шальной, вроде Крады. Но таких дурищ за много-много верст вокруг не сыщешь.

Мусикей остановил плач, отнял свирель от губ. Вместе с прервавшейся мелодией исчезло и наваждение. Сейчас Крада явно понимала, что никогда бы сама по себе явилась на берег Нетечи. Она с опаской огляделась вокруг. Стража не было. Немного осмелев, подошла ближе к дереву, задрала голову.

— Эй, ты! Здесь нельзя находиться!

Это был молодой парень. Кровь с молоком: льняные локоны, чистое лицо, нежный румянец на щеках. Глаза синие-синие, взгляд насмешливый, независимый. Нос чуть вздернутый, но тонкий, аккуратненький. У знакомых парней все больше точит посередине лица круглой картошкой, а у этого иди ж ты… Красивый молодец, Крада и отсюда видела, какой статный: в кости длинный, но не разлапистый.

Белая рубашка спускается до колен, светлые штаны заправлены в высокие сапоги из нежного зеленого сафьяна. Не местный, точно. Таких породистых в окружающих Капь поселениях не бывает, явно из Городища. Купеческий или бери выше. Непростой парень. И нежный весь, белый, пальцы тонкие, а в то же время одного взгляда на разворот плеч хватает, чтобы понять: ему знаком и меч, и не уступит в рукопашной. Крада такие вещи видела издалека. Одежда барская, голос избалованный, а взгляд ехидный, задиристый.

Ну, чистый Лель! Хотя чего бы солнечному богу любви делать в самом неподходящем для него месте?