Он шарил по земле свободной от гуслей рукой, нащупал свою палку с набалдашником, схватился.

— Ты кто? — подбородок остро вытянулся на звук голоса Крады, ноздри затрепетали, словно Никтор пытался по нюху распознать говорившего.

— Я просто постоялица здешняя, — Крада настойчивей потянула его с земли. — Так вставай же, я помогу…

— Звать-то как ту, что откликнулась на древний зов?

Краде неловко было говорить: ни на какой зов она не откликалась, а просто поддалась жалости и уважению к старшим, кои всегда пытался привить батюшка. Не совсем, конечно, чтобы привил, но все-таки девушка терпеть не могла, когда обижают стариков.

— Крада я, дедушко. Не местная, издалека.

— Крада? — повторил он, словно не веря своим ушам. — Имя-то какое… Неужели… веста? Из самой Капи?

Он воспрял духом, тут же забыл недавнее унижение, жадно таращился белыми зрачками на Краду, не видя ее.

— Да не веста я уже, — стараясь сдержать раздражение, ответила Крада. — Что ж вы все сразу обращаете внимание? Не веста я. Так получилось, ушла из Капи.

Он вдруг залился детским и нежным как колокольчик смехом.

— Да разве ж метку Капи уберешь?

Она поморщилась. Когда ее перестанут донимать этим вопросом? Так надоело каждый раз заново объяснять.

— А вы ведун? — на всякий случай уточнила Крада.

— Я — гусляр, — ответил он и погрозил маленьким кулачком с длинными белыми пальцами в сторону окон Лукерьи. — Лучший в своем деле. Они просто не умеют слушать. Им все веселое, да легкое подавай. А настоящее — его, чтобы найти, так гору мусора нужно перевернуть. А ты хочешь истинную гуслу послушать? А, веста?

Крада судорожно соображала. Обидеть старика вдобавок ко всему унижению, что он только что пережил, не хотелось. Но и эту самую настоящую гуслу слушать у нее ни малейшего желания не было.

— Может, в следующий раз? — с надеждой спросила она.

— Так, конечно, в следующий, — с охотой кивнул Никтор. — Полнолуние через две недели. Синяя луна особой силой наполняет гуслу. Придешь на берег глуби, туда, где рыбацкие избы, послушать? Там в полную силу…

— Приду, дедушко… Давайте сейчас провожу. Куда вам?

— Сам, — отстранил гусляр ее протянутые руки.

И пошел — жалкий, но гордый, стуча палкой по мостовой, придерживая подмышкой свои странные гусли. Уносил нездешнюю, непонятную мусику.

Крада вздохнула. Мусика…

Нужно было признать — наступил момент, она вдруг начала скучать и по хмурому Волегу, и по язвительному Лыню. Каждый день спрашивала шустрого Мироша на входе, не искал ли ее белобрысый красавец в светлых просторных одеждах или тот… другой… хмурый. Но мальчишка всегда мотал головой, сначала — насмешливо, а потом у него в глазах Крада все чаще находила сочувствие и перестала спрашивать.

Один раз она проснулась среди ночи: показалось, что кто-то на улице, высоко — то ли с ветки старого дерева, то ли с крыши — играет на свирели.

— Ты чего? — приподнялась с лавки заспанная Ярка

— Спи, — успокоила ее Крада. — Я тихонько. Мне… нужно.

Легкая на подъем подруга с удовольствием бы составила компанию — и свирель послушать, и с новыми людьми познакомиться, а если свирель послышалась — просто посидеть рядом, да повздыхать о несбыточном. Но почему-то Краде сейчас хотелось остаться одной.

Ярка, выяснив, что ничего интересного не намечается, завалилась опять на подушку, засопела. Крада высунулась в окно, но только ветер взъерошил волосы и прогудел по ушам. Тогда она зачем-то накинула берендеевскую епанечку и спустилась во двор, разозлив сонного Мироша, которому пришлось отпирать и запирать входную дверь. Но и во дворе никакой свирели не звучало.

Только ветер.

В то утро пришел посыльный из става Белотура. Крада еще спала, когда в дверь осторожно постучали. Этот нежный стук и ввел ее в заблуждение, думала, вернулась Ярка, которая опять где-то пропадала за полночь. Поэтому Крада и выскочила в исподней рубашке, а когда уперлась взглядом в рослого светлобородого ратая, пискнула и втянулась обратно.

— Воевода просит на двор боярина Ставра сопроводить, — загудел басом из-за двери непрошенный гость.

Крада судорожно металась по горнице, от неловкости не находя, а затем роняя одежду, чувствовала, как щеки пылают.

— Но я не знакома с боярином Ставром. Что ему от меня может понадобиться?

— Дело у него есть. Воевода очень просил посодействовать.

На улице Краду ждала настоящая повозка на четырех больших колесах с впряженным в нее белым легконогим конем. Сама кибитка была сплетена из какой-то неизвестной Краде лозы — гибкой и (она очень надеялась) прочной. Девушка застыла от восторга перед подобным великолепием, все еще не веря, что это чудо прислали за ней. Светлобородый ратай подсадил в плетеный короб, внутри оказалась лавка — тоже из связанных между собой веток, прочно соединенных с полом.

Повозка тронулась, и девушка немедленно пришла в восторг, когда мимо нее поплыли уже знакомые улицы, но с такой высоты, с которой она никогда по ним не передвигалась. Жаль только, что продолжалось это не столь долго, как бы хотелось.

Вскоре повозка остановилась, и в проеме короба показалось краснощекое лицо ратая:

— Боярышня, приехали!

И снова сердце зашлось от незаслуженных почестей. «Боярышня»… Жаль, что это не так.

— Я сельбитка, — неохотно поправила его Крада.

Всяк сверчок знай свой шесток, — учил мудрый батюшка.

— Боярин Ставр сказал привезти боярышню Краду, так я ему боярышню и привез. Как говорено.

Он вдруг подмигнул девушке:

— А чего там кто имеет в виду, мне до этого дела нет.

Крада улыбнулась:

— Звать-то тебя как?

— Захар, — и опять подмигнул.

— Добре тебе, Захар.

— Да было бы за что⁈ Проходите, боярышня Крада, вас ждут.

У больших расписных ворот стоял белолицый мальчишка немного помладше Крады в богатом костюмчике, но с иссеченными руками. «Боярский сын», — определила Крада. Сызмальства на тренище гоняют. Такие шрамы оставались у новых учеников Чета, когда они только-только начинали выходить на ристалище.

— Самый маленький Ставрич — Дарьян, — шепнул Краде Захар. — Вон какой почет — хоть и младшего, но самого боярина послали.

— А сколько…

— Семь сыновей у Ставра. Ну, добре, боярышня. Идите, я подожду.

— А вдруг это что-то долгое?

— Все равно. Велено отвезти и привезти в полной сохранности. Войбор отдельно и лично позаботился.

— Кто?

— Так сын воеводы, который о вас особенно печется.

Захар подмигнул понимающе, и Краде стало неуютно. Ну, хоть имя Белотуровича узнала.

Дарьян с посеченными руками широко улыбнулся:

— Добре тебе, веста Крада! Ждали…

Краде так надоело всем объяснять, что она уже никакая не веста, что она только кивнула:

— Добре!

И улыбнулась в ответ.

Внутренний двор был весь засажен деревьями. Их голые ветки отбрасывали тени на высокий, словно растущий к небу особняк. Недалеко от главного дома виднелось капище с искусно вырезанными деревянными чурами у входа. Кого-то оно, может быть, и могло поразить своим мощным видом, только Крада едва скользнула глазами по затейливо вырезанной символами богов арке. Кто всю жизнь прожил рядом с Капью, того никакими рукотворными капищами не удивить.

Боярский сын Дарьян стреножил шаг. Чувствовалось, что привык он ходить широко, быстро, и хотя Крада томной павой никогда не плыла, отставала. Мальчишка постоянно выбегал вперед, но, опомнившись, возвращался. Поглядывал на Краду с плохо скрываемым любопытством, словно ждал от нее каких-то божественных чудес.

— Как дела в Капи? — наконец попробовал он завести беседу.

— По-прежнему, — пожала плечами Крада.

Она не понимала, что Дарьян имеет в виду.

На высоком крыльце терема над подклетью ждали еще два Ставровича, чуть постарше сопровождавшего боярчика. Семейное сходство сразу бросалось: лица белые, переносицы высокие, тонкие, глаза золотистые. Овал подбородка нежный, а ладони мозолистые, привычные к оружию.