Зарезало в глазах, восстанавливая зрение, и Крада вновь увидела Люда.

Он шипел от боли, и через это шипение невозможно было разобрать слова, которые ратай еще пытался сказать. Внезапно Люд громко рыгнул и с кровью исторг из себя темное, перепутанное внутри какими-то нитями облако. Оказалось, что нити и держали его форму, как только они безвольно повисли, сгусток принялся распадаться на куски с тихим треском, в котором Краде чудился тонкий всхлип. Темные клочья разлетались по бане, смешивались с влажным, тяжелым паром, окрашивая его в зловеще-черный с красными прожилками.

Это размывшееся нечто, развеявшись, стало осыпаться угольной золой.

Пар медленно рассеивался. Когда видимость вернула все на свои места, Крада увидела, что Люд лежит на полу в собственной желчи. Он открыл глаза, в них светилась благодарность. Они уже не были белыми, и, честное слово, в тот момент Краде казалось, что она никогда в жизни не видела такого прекрасного карего цвета.

— Где я? — слабым, но ясным голосом спросил он.

И тут она сдалась. Ударила под коленки слабость, ноги подкосились. Перед тем, как сползти с лавки, Крада увидела, что в баню врываются Стешка, ратай и тот парень, который глазел на нее с крыльца, когда она разговаривала с Белотуром.

Стешка орала:

— Веста! Ведунья! Волшебница!

Ратай чуть притормозил на пороге, но, увидев ясный взгляд Люда, бросился к нему, а сын воеводы протянул руки к Краде, не давая ей упасть.

— Боярышня Крада…

В его глазах светилось восхищение, словно не взмокшая от пота и красная от жара расхристанная девка перед ним по лавке на пол сползала, а самая настоящая богиня красоты.

— Белотурович, — Крада и не знала его имени, помнила только, что это сын воеводы. — Ты-то как тут, в лечебне?

— Отец велел посмотреть на недужного. Ох и рассердился же он! Испугался, что зараза по рати пойдет, орал на ратаев, что Люда привели в самый став, о других не подумав. А оно… Ты просто чудо сотворила!

Баня наполнилась людьми, куда-то тащили уже освобожденного от веревок, бледного и слабого, но счастливого Люда, кто-то гомонил за дверью, кажется, в общий гул ворвался командный бас Белотура, но в глазах у Крады качалось и плыло.

Ее подхватили на руки, кажется, все тот же воеводин сын, куда-то понесли. Даже на холодном осеннем воздухе тело еще горело жаром, только на лбу осталось приятное ощущение прохладной ладони.

Очнулась уже в незнакомой горнице, чистой и светлой. Первый, кого увидела — лечец Трияр. Быстро опять закрыла глаза, притворяясь все еще беспамятной, так как не знала, чего от него ожидать. Но Трияр сразу заметил хитрость, рассмеялся:

— Вижу, что в себя пришла, притвора! Ну, ты, девка, и шальная! Надо же, в такую передрягу полезла. Я бы точно не рискнул с незримыми порождениями Мары связываться!

Крада впервые слышала, как он смеется.

— Потому что у вас наука, — осмелев, произнесла. — А здесь нужно не знать, а ведать. Там, где наука, куда мне с вами тягаться!

— Не потому что наука, а потому что опыта у тебя маловато, — уже строже сказал лечец и погрозил пальцем. Впрочем…

Заложив руки за спину, подошел к окну. Не глядя на Краду, вдруг произнес:

— У молодости есть свои преимущества: бросаться, не оглядываясь, на любую напасть. Весть о тебе по всему, считай, Городищу разнеслась. Только… Не делай так больше, Крада. Не лезь поперед всех в пекло…

— Да я бы и не полезла, только вас же не было, а откладывать — как?

На вопрос Трияр ничего не ответил.

— Тебя Белотур запереть в этой горнице хочет, — сказал. — Но ты все равно рваться на волю будешь, доля твоя такая. В общем, я отбил. Можешь возвращаться в лечебню.

Крада поднялась, чувствуя, как все еще немного дрожат от слабости ноги.

— А вот за это — добре, лечец Трияр. Что не выгнал, разрешил и дальше с тобой работать.

Возвращаясь к своему виталищу, Крада вдруг поняла: наступила очередная неделя — последний день в седмице, в который никто ничего не делает. Городище погрузилось в хмельное веселье.

Время после Осенин и до первого прочного покрова — самое тяжелое. Дни становятся все короче, прямо на глазах черная хмарь, чвакая загустевшими лужами, отъедает у света кусок за куском. Загадочный ранее свет фонарей теперь тускнеет, еле коптит сквозь промозглую осеннюю сырость. Знобит от запахов прелой листвы.

В Городище Крада особенно остро переживала и раннее-то самую нелюбимую пору. В эти мрачные времена люди сбивались в компании в поисках тепла и живы. Все едальни и постоялые дворы вечерами были переполнены.

А улицы — пусты. Крада слышала, как ее тихие шаги разносятся от мостовой, отражаются эхом от промозглых стен. Холодно.

Оставив позади темную предзимнюю хмарь, она поморщилась. Устала в лечебне, хотелось тишины, но у Лукьяны в этот вечер было многолюдно и шумно. Девушка с трудом нашла свободное место в углу, глазами поискала Лукьяну или Милоша. Их не было видно, зато целая толпа незнакомых, нанятых на вечер подавальщиков металась с блюдами и кружками туда-сюда из раскрытых кухонных дверей. Сквозь нестройный гам временами прорывался неприятный звук, который Крада затруднялась определить. Будто что-то кричало… Нет, даже не кричало, а скрежетало покалеченным горлом. Так могла бы надрываться мертвая птица, которой свернули шею, если бы птицы становились ходячими мертвяками.

Когда звук вырос, заполнил собой все вокруг, Крада поняла: все глаза гостей едальни устремились в одну точку. В углу у самого входа расположился древний старик в дряхлом зипуне. Лицо его сплошь заросло серыми волосами, которые уже даже не напоминали бороду, а просто висели вдоль щек, спускаясь к плечам поникшими патлами. На коленях старик, чуть наклонив к груди, держал бандурку. На крыловидном деревянном корытце блестела натянутая струна, которая и издавала под скрюченными пальцами пронзительный, заставляющий морщиться звук. Левая сторона бандурки заканчивалась жуткой головой неведомого чудовища — ребристой, с наростами и золотистыми глазами. Корпус украшала резьба — несущийся конь с развивающейся гривой и летящая птица.

Старик устремил поверх голов невидящий белый взгляд, пальцы двигались по инструменту уверенно, но наощупь. Он был слеп.

— Эй, — со злостью крикнула через всю трапезную Лукьяна, тут же появившаяся невесть откуда. — Я тебя покормлю, только заткни свою гуслу.

— Что? — вслух удивилась Крада, а какой-то мужичок, мочивший в хмельной кружке усы за соседним столом, ответил:

— Гусла. Струна. Никтор — блаженный, зачем-то играет на одной струне, а надо на…

Мужик повертел в воздухе растопыренной ладонью:

— На многих. У нас гусляров уважают, даже кулачные бои под тренькание гуслей проходят, только — настоящих, а не это вот…

Слепой гусляр между тем на мгновение остановил чуткие, невероятно подвижные пальцы и громко произнес, повернув голову в сторону Лукьяны:

— Я не побираюсь, а зарабатываю…

Ту же, словно прорвало плотину, по трапезной прошел рокот:

— Иди, зарабатывай в другое место!

— Сколько можно?

— Зуб разболелся от этого нытья

— Бери, пока дают, и проваливай!

— Мочи нет, это заунынье терпеть…

Никтор же, не обращая на гневные крики, опустил голову и опять принялся перебирать струны. К нему подскочили два молодца в одинаковых рубашках и очень похожих — кудрявых, каштановых, с маленькими круглыми глазками — наверное, братья. Схватили с двух сторон за локти, приподняли, да и вынесли вон из трапезной.

Крада зачем-то пошла за ними.

Никтор сидел на земле у крыльца, уставившись невидящими глазами вдаль. Руки, крепко вцепившееся в гуслу, выбивали из нее все те же ноющие звуки, только уже гораздо более тихие. Не такую раздражающую. Показалось ли, что по щекам гусляра от невидящих глаз вниз прошли блестящие дорожки, утопая в глубоких морщинах вокруг рта?

Краде стало безумно жалко старика. Она подошла совсем близко, осторожно тронула его рукав:

— Вставай, дедушко. Холодно, заболеешь.