Нашли ли новую весту? Как поживает Чет? Надежно ли упокоился старый ведун Олегсей? И еще много-много других мелких новостей, которые сейчас вдруг оказались для нее так важны. Но на следующее утро заставская рать с большой частью городищевской выступила в Приграничье. Белотур все-таки собрал поход, чтобы навести порядок вокруг Яркиных Вешек и многих других селитьб, что страдали от мертвяков.

В городищенском ставе сразу стало в два раза тише, и теперь привычной суеты как-то даже не хватало. А через три дня вернулись несколько ратаев из тех, что ушли в поход.

Трияра как раз не было в лечебне, накануне он уехал в своей волшебной конной повозке куда-то за Городище — у знатного боярина не могла разродиться жена. На ежедневную лечбу он оставил Краду. Она приготовилась обработать уже привычные и почти всегда одинаковые раны или вправить не менее привычный вывих, и не чаяла каверзы, которая узлом на нити Мокоши ее поджидала.

Прямо на полу в перевязочной лежал, как мешок с картошкой, мертвенно-бледный ратай без каких-либо внешних повреждений, но с белыми от ужаса глазами. Он был вдоль и поперек обвязан толстой просмоленной веревкой. Еще двое с явным замешательством стояли рядом, бессильно опустив руки. Когда Крада вошла, посмотрели на нее с надеждой.

— Чего вы его так? — удивилась она. — Перепуганный — да, а вроде смирный. И где ранения? Крови не вижу.

На щеке у мужика виднелись три алых свежих царапины, ну, и все.

— Так он себя не помнит, — кивнул один из приведших мужика в лечебню.

— Как это? — удивилась Крада.

— Не в себе совсем, кидается, как лютый зверь. Или забьется в угол и рычит. Как бы чего не вышло. Либо кого-то покалечит, либо себя на Горынь-мост по дикости отправит. А у него жена недавно родила, дочь — совсем крошка.

— Веревки ослабьте, — сказала Крада. — Иначе руки-ноги почернеют, придется отрезать. Руки-ноги отрезать, а не веревки.

— Да как? — первый мужик уставился на нее. — Вырвется же, бед наделает.

— Просто ослабьте, — повторила Крада. — Но… Что случилось-то?

Один из сопровождающих ратаев развел руками:

— Тут… Мы и от Городища-то недалеко ушли, день да ночь с небольшим в пути. Все как обычно в походах. Нелюдь, когда рать идет, если она в своем уме, то не высовывается, а сумасшедшей, видимо, в тех краях не водится. Люд вечером от общего костра отошел, нет его и нет. Лизко…

Ратай кивнул на второго, растерянно глядящего на связанного Люда.

— Вот он, его сотоварищ закадычный. Пошел искать, увидел клок от ратной куртки на кусте, понял: что-то не так… Нашел под утро, еле догнал. У Люда морда перекошена, глаза, вон, посмотри, до сих пор — белые, от ужаса выкаченные, кричит дурниной, когда к нему Лизко попробовал подойти. Никого не узнает, отбивается, будто не сотоварищи ему помочь хотят, а шишиги лесные толпой навалились. Ничего не помнит, ни в чем не соображает. В общем, догнали еле-еле, скрутили. Так как отошли от Городища недалеко, наши десятники решили, что легче его обратно доставить, чем с собой непонятно еще куда тащить. Вот мы доставили, а теперь нам рать догонять нужно.

Несчастный Люд трясся постоянной мелкой дрожью, словно ему было очень холодно.

— Лечец Крада, — жалобно спросил его сотоварищ Лизко. — Ты ему поможешь?

Она не могла обещать, пока не поймет случившегося. А еще сомневалась, что даже Трияр сможет это определить. Опытный лечец берется только за повреждения телесные, но никогда не связывается с тем, где затронут дух, первооснова человека. И не собирается туда заглядывать.

— Не знаю, — честно ответила Крада. — Но я попробую.

Они вышли с надеждой в глазах и сердцах. Им совестно было оставлять Люда в опасности, но долг звал вперед. Крада наклонилась над пострадавшим:

— Ну, и что с тобой случилось?

Неожиданно он рванулся, запутался в веревках, мазнул по Краде затравленным взглядом.

— Ккккттт? Гддд? — невнятно промычал.

— Ты в надежных руках, — успокоила его Крада. Сама не очень веря в это.

Белые глаза. Беспамятство. Ужас от того, что ничего и никого не узнает.

Это говорил Бер, когда рассказывал о Чаяне, маме Крады, проглотившую стыть. Темную бесформенную нелюдь, которая засыпает весной и просыпается к середине осени. Ждет в лесу, подселяется в человека через вдох, заставляет забыть всю его жизнь до этого момента.

Ладно, хуже уже не будет. Не станет Трияр возиться с безумцем, отправит к родным, а уж те начнут искать походящего ведуна, который умеет работать с подселенной нелюдью. Но таких ничтожно мало. Пока найдут, Люд от тревожного сердца уйдет за Горынь-мост.

Как там говорил Бер? Жар и полынь. Вообще-то логично. И то, и другое помогает изгнать нечто, занимающее человеческое тело. Не любят их подселенцы. Она кликнула Стешку, расторопную девку, которую первой встретила на дворе лечебни, велела пожарче растопить баню.

Еще кликнула ратая, который сегодня дежурил при недужных, перетащить несчастного Люда в парилку. И Стешка, и ратай посмотрели, как на спятившую, но ничего не сказали. Выполнили все, что велено. Раз Трияр в свое отсутствие старшей назначил, так тому и быть.

Сама Крада между тем нашла среди баночек Трияра настой полыни, тут уж она точно не боялась ошибиться, так как запах этот нельзя спутать ни с чем иным.

В жарко натопленной бане бедного связанного Люда прислонили к стене, он сразу начал заваливаться на бок. Крада открыла бутылочку с полынным настоем и, задыхаясь от пара, вылила всю ее на каменку. От жара и горького тугого аромата в глазах потемнело.

Люд хрипел горлом, лицо его резко покраснело, на шее и руках вздулись черные вены. Из носа потекла кровь. Но белое беспамятство не уходило из глаз.

У Крады кружилась голова, густой полынный туман проникал в грудь и живот. Казалось, он теперь везде, рвет горечью изнутри, выворачивает, словно это Крада, а не ратай принял в себя стыть. Которая сейчас всеми — что у нее там есть: лапы? ноги? — цепляется за каркас души. Неужели все напрасно? Неужели Бер ошибся? Или она сама неверно поняла?

Крада, страдая от жары, судорожно думала, что еще может сделать. Идея пришла на самом пике отчаянья.

Она подтянулась на носочки, вывела на запотевшем окошке несколько рун. Те, что обычно подновляли младшие капены на сельжитских требах. Такие ли красовались на главном требище в сердце Капи, Крада не знала. Просто понадеялась на долю.

Еще она не знала, может ли простая банная каменка выполнять роль алтаря, и вообще — примут ли боги сейчас ее малую требу, раз отказались от главной, сакральной? Но Крада все равно вытащила из-за голенища один из своих неизменных кинжалов. С трудом задирая влажный, прилипший к коже рукав, она обнажила запястье и резанула по нему. Кровь зашипела на раскаленных камнях

Крада не стояла на ногах, она почти упала спиной на стену и, хотя старалась изо всех сил, но постоянно съезжала скользкими лопатками по мокрым бревнам вниз. Как сквозь мутную слюду видела, что Люда принялось выворачивать желчью — желтой, а потом черной, скручивая судорогами.

Его глаза заволокло странным синим туманом, в котором закружилась серебристая пыль. Она мерцала то сливаясь с темной синевой, то проявлялась на ее фоне неясными фигурами. Собиралась в какой-то образ, нервно вздрагивала, определялась, опять рассыпалась. Огромная птица, раскинувшая крылья, повисела мгновение перед Крадой и исчезла, уступив место неясной морде неведомого чудища с головой змеи и пастью, полной острых зубов. Размывшегося змея сменило одноглазое лицо, очень похожее на волота Перетопа, но только… Моложе что ли, явно посвежее, ясное, без страдальческой морщины навечно проложенной между бровей. А потом…

— Ты? — прошептала Крада, но звука собственного голоса не услышала, он потонул в тумане.

Нежный женский лик наметился только абрисом, лицо, так же как в блазени Ырки не проглядывалось, но то тепло и всепоглощающую любовь Крада почувствовала сразу. Неясный лик качался перед ней, сотканный из тумана, из него явившийся и в него же уходящий. На мгновение показалось, что кто-то дотронулся прохладной ладонью до измученного жаром лба, но тут же все растаяло, и загадочный, полный глубоких смыслов туман опять стал просто банным паром.