А парни — они и есть парни. То на тренировках неудачно под меч подставятся, то перепьют браги и отношения выяснять начнут. Еще зверь какой или нелюдь особо крупный и свирепый загуляет, зашалит по селитьбам, тоже ратаев вызывали.
Батюшка и заговаривал раны, вправлял вывихи, зашивал плечи и бока, посеченные мечом или порванные зубами да когтями. Думал, Крада его сменит. А когда понял ее негодность, батюшка пристроил бесталанную дочку служить в Капь, в надежде, что помогая готовить пищу, стирая облачение капенов и шлифуя жертвенные чаши, она вымолит хоть какой-то талант. Надеялся, что Тара или Лада к себе приблизят, в каком-нибудь мастерстве дар откроется.
Наверное, даже хорошо, что он умер, не узнав: и в Капи Крада особо не отличилась. Вернее, отличилась, но не так, как бы ему хотелось. Ну, не открылся у нее дар ни одной из богинь. Никому из них не пригодилась. Всего умела понемножку, но нигде силы не набрала. Всего-то и оставалось после его смерти, как пойти в жертвенные весты. Конечно, будь он жив, никогда бы этого не допустил. А что сиротке еще делать-то, если только-только стукнуло одиннадцать, а вся Застава тебя склоняет к жертве? И уговаривать-то особо не пришлось, Крада смутно понимала, чего от нее на самом деле хотят. Все ласковы были, сладостями задаривали. И восемнадцать лет, возраст восхождения весты на жертвенный огонь, — это когда еще! А всеобщие почет и уважение, пряники и леденцы — вот прямо сейчас.
Не подвели, конечно. Каждый день несколько лет подряд дары к избе носили, кормили-поили сироту, одевали-обували.
Изба Крады была небольшая, но ладная и аккуратная. Отец на века срубил. И она, как только вошла в возраст, изо всех сил старалась эту ладность поддерживать. Сейчас, на закате, когда в спускающихся сумерках скрылись мелкие ветхости и неполадки, изба вообще выглядела ого-го какой.
Но самое главное — это был дом. Защита и утешение от всех бед. Они с отцом большого хозяйства не держали, слишком часто его по дальним селитьбам вызывали, а Крада тогда маленькая еще была, чтобы за коровами или козами ходить. Да и незачем — ведун находился на содержании у рати. А потом, когда батюшка умер, Крада в весты подалась. А вест всегда селитьба кормит-поит-одевает до самого их восхождения на требище.
Иногда ей хотелось, чтобы клокотали курочки там какие во дворе, или мурлыкала кошка у окна. Домник опять же выпрашивал для себя живую душу, одинокие вечера коротать. Но если кто кур после требы еще и заберет, то кошечка или собачка никому и даром не сдались. В каждом дворе такого добра — полно. Особенно кошек, после того, как в окрестностях появился производитель. Никто его не видел, но о внешности догадывались по мордам многочисленных котят, рыжих и наглых, которые в огромном количестве вдруг стали появляться во всех селитьбах, куда только у него хватило сил добежать. И как мог так быстро между ними передвигаться? Не иначе какая местная кошка спуталась с лесным чудищем, отсюда у их приплода такие невероятные способности и просто адская выносливость.
Словно в ответ на эти мысли со стороны леса вдруг донеслись душераздирающие стоны. Звучали они глухо, отдаленно, принесенные затихающим эхом, но все равно кровь стыла в жилах. Страдала вытьянка, о которой говорил Ярош. Сидит ноющая кость над умирающим человеком и душу рвет от потустороннего ужаса остаться без покоя.
Крада поднялась на невысокое крыльцо в пару ступеней и уже собиралась войти в дом, как застыла на пороге. А если она…
Нет, бред. Опять шальные мысли, из тех, что не доводят до добра.
Но… Батюшка говорил: если вытьянку высушить, да перемолоть, отвар из порошка укрепляет остов. Часто сетовал, что ни разу в жизни не удалось ему встретить ноющую кость. Такое снадобье очень бы пригодилось новобранцам. Приходили в Заставу мальчишки еще хрупкие, часто на ристалище ломались.
Поймать вытьянку? Кому такое в голову придет? Ее вообще никто никогда не видел, только вой и слышали…
Словить орунью, сделать снадобье, торжественно отдать Чету, пойти под его начало в рать. Он, конечно, орать будет, как оглашенный, может, ремнем разок вытянет. Но если Крада доставит вытьянку при всем честном народе, то придется сотнику признать, что она ходила биться и на «одноручку», и в палочном бою тренировалась. Рвалась в «пластуны», но Чет все больше толкал в «липки».
Пустил он будущую весту на ристалище по просьбе батюшки, чтобы «шалость выбила»? Значит, ему ответ за ее жизнь придется держать. А если сотник примет Краду официально в ученики ратая, то она сможет в бою с какой-нибудь особо опасной нелюдью искупить неоправдавшиеся надежды перед односелитьчанами.
Последние попытки доказать самой себе невероятную глупость этой идеи вспорхнули упитанными сизыми голубями, да и вылетели в окно. Крада даже несколько раз взмахнула руками, чтобы хоть одну добропорядочную мысль ухватить, но не преуспела.
Разве раньше не водилось в лесу всяких чудов-юдов? А они с девчонками все равно в чащу бегали, хоть взрослые и предупреждали. Крада лес вплоть до соседских Гнилушек, которые раскинулись по его другую сторону, как свои пять пальцев знала. Выучены все деревья, где есть большие дупла — спрятаться при опасности. И тропки потаенные, и коварные овраги, и каждого из трех Богун Упасов, деревьев смерти, Крада чуяла за версту. Они ядовиты настолько, что отравляют даже землю, в которой зацепились на отдых корнями. Очень смертоносные деревья, но неповоротливые. От них легко убежать.
И в то же время, если с умом подойти, то и страшный яд Богун Упасов можно обратить на пользу. Вот батюшка специально собирал отравленные листья деревьев смерти, высушивал, в труху молол. Если совсем чуть-чуть добавить такого порошка в микстуру, то прекрасно лечится застарелый кашель: яд Богуна наружу вытягивает всю мокроту, не дает внутренностям заживо сгнить.
Все полезно, говорил батюшка, что в яви создано. Только нужно приложить руки и голову.
Крада подумала его словами: утро вечера мудренее, и оставила окончательное решение на момент, когда проснется. Ей все равно нужно завтра из Заставы куда-нибудь уйти, якобы в храм, пока не решится поведать односельчанам о своем сегодняшнем позоре. В крайнем случае, найдет и похоронит покойника, чтобы вытьянка заткнулась.
А сейчас очень хотелось спать. Даже свечу не стала зажигать, добро зря не переводить, скинула на пол вестовскую черницу и нырнула под одеяло. Раньше, когда батюшка жив был, Крада спала на печке за занавеской. Зато сейчас заняла его кровать и роскошествовала. Даже летом не снимала душную и мягкую перину, страдала от жары, но не уступала. Так она ей нравилась.
Провалилась то ли перину, то ли сразу в сон — не поняла. А только моргнуть не успела, как совсем близко раздался тихий вздох. Открыла глаза… А на постели сидит Досада!
— Вот ты ж, — прошептала Крада. — А я думала, что после требы ничего не остается…
Протянула из-под батюшкиной перины руку схватить ладонь подруги, но пальцы прошли сквозь пустоту.
Блазень. Ну и то хорошо. Все-таки проросла к ней Досада хоть и блазенью бледной.
— Я скучала…
Досада улыбнулась:
— А зачем под одеяло спряталась? Опять натворила чего?
Подруга и при жизни всегда разговаривала насмешливо. Потому что старше была, наверное. Сама же Досада, когда Крада обижалась, смеялась: «Крадушка, у тебя такой вид забавный, что волей-неволей улыбаться начнешь». И в смех опять кидалась: «Ох, этот взгляд твой, когда сердишься, и щечки пухлые…» И вновь заливалась. Очень ее веселило, если Крада выходила из себя.
— Ты не знаешь? — спросила Крада.
Блазень пожала плечами.
— О какой именно из твоих глупостей?
— Меня из Капи выгонят, — пожаловалась Крада.
Хотела сказать, что из-за нее, но вовремя прикусила язык. Блазени-то что с того?
И сама Досада ей ничего не была должна. Они все знали, какой конец ждет. В отличие от остальных людей не гадали, не мучились — как и когда по Горынь-мосту в Навь перейдут. Веста сгорит в чистом пламени, всю себя на удачу оставшимся пожертвует, а не будет страдать от неизлечимой болезни или перевариваться в желудке у зверя. И землей ее не засыплет, и злой тать ножиком не пырнет. Потому что как только исполняется ей семнадцать лет, переходит она на жизнь в Капи, и там до требы ее оберегают сами боги и их наместники — капены. А до этого доглядывают жители ее селитьбы, только там всякое может случиться, и будет ли девка вестой — бабка надвое сказала.
