Он смотрел на стражей со своим знакомым Краде с трудом скрываемым выражением презрения и брезгливости на лице.

— Тут что-то случилось, — Крада указала на рты чуров. — Их кормили совсем недавно. И хорошо.

— И что?

— Просили отвести явную угрозу. Уже случившееся. Требу сверхдобрую принесли.

— Человеческая кровь? — Волег кивнул на чуров и опять скривился. Будто его вошь за темечко кусала.

— Ты с глузду рухнул? — Крада спросила, раздражаясь. — Такое только в Капи происходит, и то под надзором самых опытных капенов в Чертолье. А Капь — она одна, и другой такой нет во всем белом мире. Тут просто козленочка какого-нибудь под нож пустили.

— Посмотрим? — Волег положил руку на меч.

Крада пожала плечами:

— Я думала заночевать здесь. Дальше начинается дальний лес, он чужой. Кроме берендеев, которых обычно — ищи-свищи, никто нам не поможет и приют не даст, и я не знаю, чего там ожидать. Белая — последняя селитьба нашего леса. Дальше — неизвестность. Но теперь…

Волег, шагнул вперед, стараясь, чтобы даже ветер не принес на него запах чуров. Схватился двумя руками за бревно, толкнул, оно тут же упало на землю.

Селитьба встретила их воем собак и мычанием коров. Крада огляделась. Дома, светящиеся белым чистым светом, казались пустыми и безлюдными.

Они пошли, повинуясь внутреннему ощущению, вдоль дороги, свернули на тропку, спускавшуюся к реке. Там, почти у самого берега, собралась толпа, взяв в кольцо довольно большой для Белой дом с резными веселыми ставенками и коньком на крыше. Вплотную к тыну прижималась высокая живая изгородь кустов боярышника, из трубы струился белый дымок, вызывая мысли о горячем обеде.

Крада сглотнула слюну, но, кажется, такие мысли этот домашний очаг будил только у нее.

Казалось, все мужики Белой явились на сходку, собрав по селитьбе все, что, так или иначе могло служить оружием. На чрезвычайно молчаливую сходку, никто не произносил ни слова, в воздухе висело напряжение. Все они явно были чем-то очень недовольны. Крада выискала глазами Тюрю, мужичка, который приходил к отцу, а затем, по памяти, и к ней за травами от кожной болезни. По весне он всегда покрывался мелкими язвами и чесался.

— Добре, — шепнула Крада, тронув его за рукав.

Толпа уставилась на нее.

— Добре, — так же негромко ответил Тюря и пояснил хмурым взглядам. — Это Крада, дочка ушедшего Олегсея, ведуна с Заставы.

Толпа загудела, кажется, одобрительно. Появление Крады с Волегом словно сняло какое-то наваждение.

— Со мной Волег, — быстро добавила девушка. — А что тут… Чья это изба?

— Миланы-вдовы, — как-то грустно ответил Тюря.

— И чем вызвано такое ваше внимание?

— У ней Смраг шалит, — поджарый мужик швыркнул волчьим взглядом на Краду, затем кивнул на веселую морду конька, улыбающегося с крыши.

А кудрявый и с острыми глазами вора, что по карманам на ярмарках шарит, сплюнул на землю:

— Повадился, змей-любак проклятый. Там он, в доме.

— Я могу помочь? — спросила Крада, впрочем, и сама не понимая, что может поставить против Стража Нетечи-реки.

— Тут вилы да дрын — дело, вернее ведовства, ни к чему нам твоя помощь. А вот тот, у которого меч, это хорошо. Ты бы, Тюря, отвел дочку ведуна к бабам. Может, после пригодится, но сейчас ей здесь делать нечего.

Тюря кивнул, махнул рукой, призывая идти за ним. Волег остался, отметила про себя Крада. Хотя совершенно не понимал, что происходит, еще меньше, чем она сама. Мужская солидарность. Если собрались гуртом кого-то бить, ниже достоинства оставаться в стороне. Видимо, у них, в приграничье, не так-то сильно отличаются нравы и понятия.

— А что змей-то? — спросила Крада у своего провожатого, как только они отошли на недосягаемое для прочих ушей расстояние.

— Говорили Милане не убиваться по покойному мужу так, — как-то даже жалобно тонким голосом произнес Тюря. — Да вот же и вышло. Мужики сильно осерчали. Побьют, как поймают.

— Ну, вы отчаянные, — с уважением сказала Крада.

Сам Тюря, очевидно, очень не хотел участвовать ни в поимке, ни в «забивании», и даже обрадовался хоть ненадолго покинуть «рать». Насколько Крада знала, мужик он был незлобливый, кроткий и спокойный. Куда он против Смрага? Да и все они вместе взятые огненному змею даже не на один зубок. На четвертиночку. Если он оборотится успеет, то хана им всем.

Крада, с самого начала не предвкушала Тюрину многословность, отступила, понадеявшись разъясниться у селитьчанок, к которым ее собственно мужик и вел.

И не обманулась. В большой горнице старшого по селитьбе собрались бабы всех возрастов и положений. Маленькие девочки и девки на выданье, молодухи с младенцами и степенные свекрови, пышущие здоровьем красавицы и совсем сморщенные старухи.

Шумно, в воздухе витало любопытство вперемешку со страхом. И страх тут был не унизительный, а какой-то волнительный, с замиранием сердца. Приняли Краду сразу со всем чистосердечием, обступили и стали выспрашивать, что она видела. Но девушка ничего нового им поведать не могла.

— А что змей-то? — в свою очередь спросила она. — И Милана, как же? Я пришлая, путница, иду в Городище, толком-то ничего и не знаю.

— А это Белуха, соседка, заметила, что Милана после смерти мужа совсем уж ненормально чахнуть начала. Чалика зверь в лесу задрал, он без руки домой дошел, да так на пороге и умер. Очень Милана убивалась.

— Белуха, ну, расскажи ей, — умоляюще протянула румяная баба, обернувшись в самый темный угол. — Хоть пришлой-то еще разок расскажи…

Там, прикрыв глаза, сидела на сундуке маленькая аккуратненькая старушка. Глаза ее были закрыты, а руки вслепую орудовали толстыми спицами, с которых свисало небеленое рукоделие крупной вязки. Ноги Белухи не доставали до земли и покачивались, как у маленькой шаловливой девочки.

— Она — старшая у нас, — пояснила Краде молодуха. — Все знает с самых древних времен, а только не любит рассказывать.

— Да я вам уже сколько раз говорила, — неожиданно густым басом, не открывая глаз, произнесла маленькая старушка. — А вы все опять, да опять. Ну, увидела, что странная она, Милана, стала. Не просто с лица сошла, а желтая, и в глазах — огонь бешеный. Подошла как-то и прямо спросила: «Не посещает ли тебя твой муж по ночам?». Милана и ответила: «Приходит, но он велел мне никому не говорить об этом». И рассказала: как умер муж, так и ходила оголтелая. Вот ночью, говорит, сижу у окна и тоскую. Вдруг как осветит: ну думаю, пожар. Вышла на двор. Гляжу, а муж мой покойник стоит предо мной: шляпа черная, высокая, сапоги новые… С той поры и начал ходить. А еще Милана сказала, что «муж» являлся ровно в полночь, а уходил всегда в час ночи. Подшивал обувь, колол дрова и делал другую работу по хозяйству.

— Так, может, искупник… — проговорила Крада.

— Кто ж у нас искупников последние лет десять видал? — визгливо засмеялись из толпы.

— Смраг-змей это, любак проклятый, — подтвердила Белуха. — Больше некому.

Она открыла глаза, и они оказались светло-карими.

— Милана не первая и не последняя из тоскующих по мужской ласке баб, к которой он является по ночам. Не впервой замечено, что имеют такие молодицы с ним плотское совокупление, от чего весьма худеют, хиреют и могут даже умереть, если змея вовремя не отвадить.

— А какой он, Смраг? — Крада вдруг впервые задумалась.

До этого она представляла себе стража Горынь-моста просто громыхающим шаром, плюющимся огненными брызгами.

— Страшный змей о трёх головах, о семи когтях, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, медные когти на лапах блестят, — выпалила как по выученному Белуха и опять закрыла глаза. — А тем, к кому приходит, является в образе желанном, вот так-то. Ну, ничего, мужики наши ему наподдают, не до смерти — кто же стража убивать вздумает? — а чтобы неповадно было. Только бить нужно, пока не оборотился. Угомонитесь, квочки. От вас с петли сбилась, теперь переделывать…