Времени до момента, когда объявят о том, что она, Крада, больше не веста, оставалось совсем мало.

— В первый день осени, — сказал Ахаир. — Мы объявим о твоем низложении в первый день осени. У тебя будет время, что-нибудь придумать.

Впрочем, она уже почти совсем перестала притворяться, просто как можно реже выходила на улицу, чтобы избежать вопросительных взглядов. И соседи тоже догадывались, потому что скудел с каждым днем и урок в туесках. Теперь все чаще оставляли просто сырую крупу или несколько клубней картошки. Где те пироги да жареные четверти молочных поросят, которыми будущую весту много лет потчевали заставцы⁈

Но Крада, конечно, не роптала, обходилась, чем есть, и была благодарна. А пшенная каша с растопленным маслом и ржаными хлебными крошками у Лизуна получалась очень даже хорошо. Умный человек плохое на хорошее для себя сумеет повернуть, — одна из вечных батюшкиных мудростей.

А еще: будь, что будет, одно время уйдет, другое придет.

Сейчас пришло время складывать в сундуки цветастые сарафаны, нежные легкие сорочки, льняные рубахи, искусно расшитые оберегами. А доставать — козьи платки, длинные суконные свиты на петлицах, овечьи крытые кожухи.

Крада и занялась делом. Полезла в дальний угол, выволокла на свет тяжеленный сундук, смахнула с него пыль. Замок за лето чуть заржавел, ключик провернулся с трудом, девушке пришлось с ним повозиться. Да и тяжелую, кованую крышку она еле смогла откинуть. Но труды того стоили.

Принялась ворошить наряды. Честно сказать, больше перебирала и любовалась, чем и в самом деле приводила в порядок. Наконец вывесила во дворе на еще теплое солнце все платки и плотной вязки кофты, с особой любовью расправила на высоком пеньке свалявшийся мех лисьего полушубка. Рыжий с черным, пушистый, богатый. Шкурки подарил Чет, в то лето, когда детские одежки, выправленные еще батюшкой, перестали у Крады сходиться на груди. Лыко тоже расстарался в честь будущей жертвы, душегрея получилась такой, что уже три года прошло, а все равно — самая красивая во всей Заставе. Зимой девки исходят от зависти. Крада тихонько рассмеялась, с удовольствием представляя, как она идет по снежным улицам под жадными взглядами, красуется.

Нет, не пойдет… Завтра соберет все, что потеплее, завяжет в наплечный мешок. Жаль, парадную душегрею нельзя с собой взять. Она не для дальней дороги, так, из одной селитьбы в другую покрасоваться.

Когда закончила возиться с нарядами, вдруг обнаружила, что день подошел к концу, а она вся в пыли. Волосы пропитались потом, раздражающе липли к лицу.

Приятное настроение прошло, и теперь вернулись тяжелые мысли, неподъемные, перекатывались, словно камни в голове, били в затылок. Все время били — пока она воды из колодца, пробираясь лопухами, чтобы никого не встретить, натаскала, и потом, когда воду на печке грела, и когда большую лохань с мыльным корнем из сеней доставала.

Волег уже крепко спал, и Крада все так же задумчиво плотнее задернула занавеску.

Немного пришла в себя, только распарившись в горячей воде, среди душистых пенных хлопьев. Великое дело — грязь с тела отмочить. Будто рождаешься заново, даже голова яснее становится. Ладно, о чем она там думала? Крада пошевелила ногой уже тающую пену.

С неохотой вылезла из остывающей лохани, взяла полотно из грубой ткани и принялась энергично тереть кожу. Девки говорят, чем сильнее трешь, тем здоровее будешь.

Уже дошла до колен, когда, наклонившись, вдруг заметила взгляд пронзительно-зеленых глаз. Сначала Крада взвизгнула, закрываясь промокшей дерюгой, затем только поняла, что смотрит на нее Волег. Тихо-тихо и, кажется, давно.

— Эй, — Крада попятилась от неожиданности, и дерюжка слетела с плеч.

Он же, не шелохнувшись, уставился не лицо, и даже не на грудь. Чужак не отрывал взгляда от приметной родинки в виде звездочки, которая ярко цвела на бедре.

В изумрудных глазах горела жгучая ненависть, настоянная на нечеловеческом ужасе. А еще — на непонятном презрении. И всеобъемлющей тоски. И жалости. Там много чего было, в этом взгляде, такого, что ее отбросило назад. Крада опять дернулась, пытаясь поднять дерюжку, с силой залепила коленом по лохани с водой. В колене что-то треснуло, а лохань опрокинулась, заливая половицы мыльными пузырями.

Тогда Крада, скользя и с трудом держа равновесие, кинулась к сарафану, брошенному на все еще не починенную после нашествия стригонов лавку, нырнула в него, как в омут.

Волег молча смотрел на нее, и в этом взгляде не было ничего животного, вызывающего стыд. С такой непонятной злобой мог смотреть только человек. Его глаза резали по ее телу ножами, расковыривали кожу, словно пытались проникнуть в нутро, понять, как в Краде течет кровь и бегут мысли. Наконец он медленно проговорил, будто ему все-таки удалось взять себя в руки:

— Но ты же… Ты… темная жрица?

— Что значит темная жрица? — удивилась она. — Я — веста. Была…

— Значит, врала… Ты мне врала! — в голосе бурлила самая настоящая ненависть. Горькая и безнадежная.— А то и значит, что не просто служишь… в… этой…

Лицо чужака перекосилось, и Крада больше по наитию, чем по пониманию, подсказала:

— В Капи?

— В Капи…

— Да, — пояснила медленно, чтобы понял. — Я служила в Капи, но никакой не темная жрица. Я была вестой, жертвенной сутью.

— Вот! Ты собиралась и меня…В жертву принести? Поэтому такой доброй притворялась? И лечила…

Она уставилась на него:

— Ты про требу? Зачем — тебя? Треба только добровольно приносится.

Она вспомнила, что говорил Ахаир.

— Боги не возьмут требу, поднесенную не от чистого сердца. Разве у вас в Приграничье не так?

Он мотнул головой:

— Не так… Крада, темная жрица Капища. Что ж…

Может, Волег хотел сказать что-нибудь еще незаслуженно обиднее, но входная дверь хлопнула. Так как домник не подал голос, значит, не чужой, но от этого не легче.

— Крада!

Разогнавшийся Чет остановился на пороге. Так резко, что Крада всерьез подумала: у него сейчас искры разлетятся из-под ног. Он замер, а глаза становились все шире и шире, пока не стали величиной с тележное колесо.

Ну, честно сказать, тут было на что посмотреть. Мокрая Крада, перевернутая лохань, подсыхающая вода из-под мыльного корня по всей горнице. А главное — на кровати в батюшкином исподнем незнакомый парень с колючим, полным ненависти взглядом.

— Дядя Чет, как же ты без приглашения? — пролепетала Крада первое, что пришло в свежевымытую голову.

— Ты… ты… Кто это? — указательный палец сотника уставился прямо на Волега, не оставляя места сомнениям, что именно его Чет имел в виду.

— Он был в яме, там… Я вытащила, — выдохнула Крада.

И вздернула подбородок: чего теперь оправдываться?

— А вам не сказала, так как плохой был совсем. Не думала, что в живе останется.

— Ну, ты, Крада, — Чет ошеломленно покрутил головой, не зная, что сказать.

Словно весь запал вышел из него в одну секунду, сотник стал пустой и выжатый, как скрученный бычий пузырь. Он прислонился к косяку, переводя рассеянный взгляд то на девушку, то на настороженно молчавшего парня.

— Я уйду скоро, дядька Чет, — тихо, но твердо сказала Крада. — Пока в Городище уйду. Ахаир говорил, что там всегда работа найдется.

Она поклонилась онемевшему сотнику в пояс:

— Добре, дядька Чет, за доброту, за то, что отцом мне родным стал, как батюшка ушел. За науку и за тревогу добре. У меня одна просьба. Вот его зовут Волег, выходила с трудом, ты уж позаботься о нем, ладно? Он слаб еще, но тренирован, из него тебе, если захочет, хороший ратай получится.

— Я с тобой пойду, — вдруг жестко и громко сказал Волег.

В его взгляде с настороженной злобой промелькнуло… Удовольствие?

Какая-то надежда зажглась, будто случилось такое хорошее, во что он и сам сначала не поверил.

— Да куда тебе? — удивилась Крада. — Я далеко пойду, в Городище. Сама только до половины дорогу знаю. Может, плутать придется.