Она думала, что Волег не понял.

— А мне тоже туда нужно, — буркнул Волег, стараясь скрыть подозрительную нежданную радость. — Я из Пограничья в Городище шел, да заплутал, вот у самой Капи и оказался. В яму попал. В твою же?

Он посмотрел на Чета, виноватил его.

— На выкрутеня рыли, — кивнул сотник. — Кто ж знал, что кто-то чужой там плутать будет.

Сотник тоже как-то вдруг пришел в себя.

— А и хорошо, Крада, — сказал он, — если этот окаём с тобой пойдет. Благодарным будет, за то что выходила. Меч добрый вижу, не прячь. Владеешь-то им хоть хорошо?

— Да уж лучше некоторых, — непонятно фыркнул Волег. — У нас Пограничье, а не какая-то деревенская застава в глуши.

— Чего? — открыла рот Крада.

— Он деревней селитьбу называет, — догадался сотник. — Точно — из Приграничья. Знакомый говор. Вот только с какой стороны границы?

— А у нас своя сторона, — хмыкнул парень. — Это вы да славийцы разделяете. Стена каменная не стоит, так нам какая разница? Что Чертолье что Славия — для нас одинаково.

— Верно — кажется, сотник начинал успокаиваться. — Я встречался с пригранцами. Они все так говорят.

— А то, — опять фыркнул ершистый Волег.

— Знаешь, дядька Чет, — Крада вдруг почувствовала себя непомерно уставшей от этого разговора. — Мне еще сегодня кое-что нужно сделать.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Я пойду. Только ты обязательно скажи мне, когда надумаешь уйти.

— Скоро, — кивнула девушка, — это будет очень скоро.

Крада смахнула щепки с колен, поднялась, примеряя в руке свежевыструганный кол. Нужно ударить так, чтобы сразу, одним махом. Батюшка не должен мучится. Пика вышла кривоватая, некрасивая — топорик постоянно проскальзывал по не досохшей древесине. Зато острая — свежий скол светился едва уловимым голубоватым оттенком.

Легкий ветер перебирал листья на самой высокой осине за околицей, и шум размазывался по округе в тишине вечереющей рощицы. До полной темноты еще оставалось время, и Крада опять опустилась на траву, не выпуская из рук орудие, которым она скоро наконец-то упокоит батюшку. За рощицей виднелась небольшая долина, утыканная серыми и черными камнями — заставское кладбище.

Краде казалось, даже воздух над тем местом какой-то особенно густой, жирный. Она подумала, что какие-то неведомые сущности — не боги и не нелюди, нет, совсем другие — пахтают его как масло из сливок. Иные, изгнанные из богов, которым не достается людской добровольной требы, и они вынуждены собирать свою еду над могилами. Это были просто думы, никто никогда не говорил ей о подобных существах, но она чувствовала их, особенно в таких местах, где навь плотно соприкасается с живой.

Пока Крада думала об этом, начало темнеть. Вставать не хотелось, и от мысли сделать даже несколько шагов в ту сторону поколачивало мелкой дрожью.

— Иди! Решилась уже! — прикрикнула сама на себя Крада, и какая-то землеройка, испуганная ее злобным голосом, выскочила из травы и шмыгнула в кусты.

Шаг. Еще один. На каждую из ног словно навесили по мешку с солью. И солью пахло Краде вперемешку в полынью. Такой вдыхала воздух — горький и соленый. И идти-то было всего ничего, но когда дошла до первых камней, уже совсем стемнело.

Крада минула мертвую долину, спящую спокойно — в Заставе мало кто умирал лютой смертью, душегубов рядом с Капью не водилось. Вышла за условные пределы кладбища, туда, где в стороне от всех, под чахлой березкой батюшка сам вырыл себе могилу.

Она вспомнила, как вся Застава собралась на его похороны. Кликуш не приглашали, никто не плакал, скорбь была сухая, самая невыносимая. Он сложил голову за другого, и безмерное уважение, и благодарность всех, кого он вырвал из ледяных ладоней Нави, витали над березой в тот день.

Но и напряжение витало. Знали, что вернется. Ведуны всегда возвращались. Бродили два года — немые, скорбные, ожидая, когда их совсем упокоят. И батюшка пришел той же ночью — неразрушенный, такой же как и в живе. Крада не спала тогда, хотя совсем маленькой еще была. Сбежала домой из става, куда привел ее Чет, чтобы жить под его приглядом. На крыльце с Лизуном они сидели всю ночь, а когда отец появился в воротах — такой родной, неоплаканный, вскочила, полетела к нему, расставив руки, будто встречала из его привычных странствий. Только батюшка не подхватил ее, не закружил в объятиях. Отступил на шаг, руку вытянул: «не подходи», грустно покачал головой.

И никогда с тех пор не разрешал до себя дотрагиваться. А к Чету в став Крада не вернулась. В родной избе с домником они и стали жить-поживать.

На перекошенной жердине хлипкой ограды, означающей конец долины вечного покоя, светилась призрачным облаком тоненькая девушка в длинном одеянии. Она сидела на обвалившемся бревне, обняв колени. Крада разглядела, что ноги у Досады были босые.

— Ты решилась? — наклонила голову Досада, в той манере, которая появилась у нее после ухода — то ли спрашивая, то ли утверждая.

Крада кивнула, проглотив комок в горле. Да и что тут скажешь, когда в руке она сжимает свежеструганный осиновый кол.

— Я буду с тобой, — сказала Досада. — До самого конца.

Пришлось проглотить еще один комок.

От белеющей во мраке березки вышел отец. Он улыбался. Он знал.

Батюшка подошел так близко, как никогда за все время своего посмертия не подходил. От него почти не пахло сыростью, а землей сухой, разогретой на солнце. Еще немного — луговыми травами, как если бы ветер принес этот аромат издалека. Он наклонился, и Крада вдруг ощутила на лбу поцелуй, влажный и теплый.

Она не стала закрывать глаза. Не отводя взгляда от любимого лица, бросила руку с колом и наотмашь, со всей силы, ударила отца между ребрами с левой стороны. Вместе с изношенной рубахой разошлась и кожа, а она, глядя ему в глаза, исполненные мукой, все давила и давила, стараясь не закричать, чтобы не дрогнула рука.

Что-то хрустнуло, и кол с хлюпаньем выскочил между лопаток. Отец упал на спину.

— Добре, — его губы шевельнулись с трудом, но Крада разобрала.

Отец закрыл глаза, словно выключил невыносимую боль, которая плескалась в них.

По его щеке как трещины по камню побежали темные нити, на лбу вздулась и тут же лопнула шишка, из нее выплеснулась густая как варенье кровь, залила глаза, потекла по щекам, оставляя черные следы.

Крада не помнила, как развела костер, как тащила родное тело к огню. Очнулась, только когда повалил тяжелый черный дым, и аромат высохшей земли и луговых трав превратился в приторно-тошный запах тлена.

И тогда она упала как подрубленная, не замечая, что кровь из разбитых колен тут же пропитала штаны, опрокинула лицо в бесстрастное небо и завыла.

Кто-то положил на сразу затвердевшую могилу отца большой белый цветок. Наверное, Досада.

Когда Крада вернулась домой, Волег не спал. Но и не спросил ничего. Она слышала его дыхание: человека, притворяющегося спящим. Прошла к сундуку, легла и отвернулась от всего мира к стенке. На лбу теплым следом запекся последний батюшкин поцелуй.

С околицы Заставы послышался горький плач. Тихая ночь разбилась, жители селитьбы проснулись, кинулись плотнее закрывать ставни. Но заснуть уже не удалось. Разлился одинокий плач на много голосов, да с выворачивающим душу подвыванием, с неразборчивыми причитаниями.

Застава в ужасе застыла перед надвигающейся бедой. Домники собрались отрыдать чью-то судьбу, и люди, вглядываясь в беспросветную ночь этого плача, пытались угадать — чью, надеясь, что в это раз недоля их минует. Крада же, в отличие от соседей, знала: собрал домашних духов ее Лизун. Пушистый, остроглазый, наружу — вредный, внутри — заботливый.

Всю ночь Крада пролежала на проклятом сундуке без сна, свернувшись клубочком, снова во власти беспросветного отчаяния. То жалела себя до судорог, то злилась на Мокошь с ее запутанными нитями.

Наверное, впервые в жизни досадовала, что не умеет плакать. За нее это делала блазень, которая пристроилась в ногах и до первых петухов беззвучно рыдала, уронив худенькое лицо в ладошки.