— И берендеев, — кивнул Бер. — Только чего мы здесь рассиживаемся? В гости-то заглянешь? Там и расскажу про Перетопа.

Крада увидела, что они остались на поляне одни: она, дядя Бер, Лынь и Волег. Ну и еще подрагивающий курган. Рядом с только что заживо похороненным великаном было и в самом деле неуютно.

— Да мы… — Крада посмотрела на своих спутников. — Как-то случайно мимо проходили. Но думаю, у нас найдется время. Не знаю, как вы, а я устала и хочу есть.

— А те? — Бер помог Краде вскарабкаться себе на загривок. — Которые с тобой?

Она когда-то очень любила кататься верхом на старшем берендее. В мягкой шерсти пахло травами, ветром, медом. И детством. Временем, когда она утыкалась в эту шкуру от восторженного страха перед высотой, хотя Бер шагал своими мягкими лапищами осторожно, а рядом шел батюшка, придерживая и посмеиваясь.

— Вы же не против? — рассеяно спросила Крада, изо всех сил стараясь не упустить драгоценное ощущение детства и защищенности.

Лынь кивнул, а Волег ничего не сказал и даже отвернулся. Но раз промолчал, значит, тоже был не очень против.

— Насчет поесть — не сомневайся. Осенины у нас сегодня празднуют, — довольно щурясь, как огромный лохматый кот сказал Бер. — Вы удачно тут проходили.

Ну, конечно же. Крада хлопнула себя по лбу. Как она могла забыть? Один из главных праздников — проводы лета. Урожай собран, к зиме все приготовили, время смотрин, свадеб и отдыха. А у берендеев — время наесться на всю долгую зиму, да повеселиться прежде, чем залечь до весны в спячку.

— Ой, как здорово! — обрадовалась Крада.

Бер тронулся, окружающий мир вздрогнул и поплыл, покачиваясь, вместе с Крадой. Она оглянулась: парни шли следом.

— Эти волоты, — Успокоившись, Крада вернулась к вопросу, который ее очень волновал. — Так вот почему здесь все такое… бугрявое.

— Потому, — кивнул Бер. — Курганы эти — волотники. Они там уже не один век сидят.

— А что за война была? И этот… Перетоп… Чего вылез-то?

— Да очень давно это случилось. Дед моего деда еще не родился. Говорю же, люда и в помине не было.

— А что было? — Крада заерзала от любопытства, и Бер подшлепнул ее мягкой лапой, чтобы сидела ровно и не свалилась.

— Земля создавалась, — засмеялся берендей. — Из щуров первородных. Из их плоти и крови. Как пленили щуров вечным сном, так стали боги здесь хозяевами. Свободно по ней ходили. И другие… Не люди. Вот волоты — одни из них.

— И смраги были, — вдруг подал голос Лынь.

Увидев, что на него все обернулись, быстро объяснил:

— Мне рассказывали, что Смраг-змей — последний из старого племени огненных ящеров.

— А я думала, он — один из богов, — удивилась Крада. — Ну, сын Велеса и Мокоши.

Лынь покачал головой:

— Он просто последний из древнего племени. Еще со времен щуров.

— Да, — кивнул Бер. — Разные были. Не люди.

Крада кинула быстрый взгляд на Волега. Вот ему даже старшие говорят, что люди вовсе не главные на земле. А одни из многих. Нельзя жадничать.

— И вот как-то возник спор между богами и волотами. История не донесла из-за чего именно, но я думаю, что великаны решили освободить щуров и вернуть их власть. Потому как новый порядок волотам не нравился. И возможность еще была — они могучие. Мало кто с ними сравниться в мощи мог. Да вот мощь не только телесная бывает. Хитростью человек из своих богов-то и слеплен. Какие они, такие и их творения. В общем, битва случилась, земля сотрясалась, огненная кровь из ее нутра струилась, горы друг на друга надвигались и рушились. Тогда глубь-океан единый на множество мелких расплескался. Реки потекли, успокаивая пленные слезы и кровь матери-земли. Побило небесное войско волотов и навеки запечатало в этих курганах.

Крада оглянулась, лишь сейчас понимая, что виднеющиеся вдали горы имеют странную форму. Какие-то — словно с обломанными верхушками, какие-то неправильные — будто наваленные одна на другую. А на одной из них — не показалось? — она увидела грубо вырубленный огромный профиль, обветренный и частично изъеденный временем.

— Это здесь бились? — спросила она с замиранием сердца.

Бер кивнул:

— Главное сражение именно здесь, видишь, земля до сих пор до конца не залечила раны.

И Волег, и Лынь как-то по-особому взглянули на безмятежное ныне курганное поле. Словно на мгновение услышали звон огромных мечей, от которого морщится небо, громовые раскаты мощных глоток, запах могучей древней крови, пропитавшей эту землю.

— А Перетоп-то? — напомнила Крада.

— А Перетоп по нашему преданию помог сбежать одному из щуров, да и открыл лазейку, через которую новые боги смогли верх одержать. Щур-то среди прочих отвечал за то, что потом стало милосердием, человечностью. Равновесие у щуров держал, между первородным хаосом и строгим порядком. Слабость это в битве, тут нужна первоначальная ярость, из-за чего волоты и проиграли. Вот и нет ему, Перетопу-предателю, покоя в кургане. Выходит, плачет, кается.

— Предатель… — прошептала Крада. — А какого щура он…

Им вдалбливали в Капи родословную богов, и она неплохо разбиралась даже в низших, но эта история нигде не встречалась. Может, потому что сами боги не посчитали эту битву такой уж значительной, чтобы остаться в истории, а, может, еще по какой причине.

— Имени не знаю. Но он точно был самым добрым из щуров, прекрасным…

— Так и все новые боги такие, — пожал плечами Лынь. — Прекрасные.

— А ты видел? — повернулась Крада к нему.

— А думаешь — нет, если у Горынь-моста частенько бываю?

— Он у Смрага на побегушках, — сообщила Крада Беру. — Лынь его зовут.

— Дети, — вздохнул тот. — Не ссорьтесь. Не стоит это того — дела давно минувших дней. Тем более мы уже пришли. Пусть прошлое остается в прошлом. Прежним героям — отдых под курганами. А нам — жить, есть, пить, веселиться…

Вход в берлогу скрывался от чужаков и ветра за большим и острым осколком камня.

В огромном, обычно пустом зале для сборищ плотно установили столы и лавки. Они как-то быстро и весело наполнялись огромными мисками, горшками и кувшинами. Много ставили разного меда — нектарного и падевого, берендеи без него не мыслили трапезы. Падевые бульонки, огурцы в меду, расписные пряники, блины и маковое молоко к ним, и, конечно же, царь стола: медовуха в огромных глиняных кувшинах. Высились целые горы пирожков; лепешек с сыром и всякими пахучими травами; свежих, только из печи хлебов, наполняющих берлогу душистым дыханием. Откуда-то пряно потянуло ароматом жареного на вертеле мяса и горячим медовым сбитнем, согревающим в прохладные, уже осенние вечера.

Крада сглотнула резко набежавшую слюну, отвернулась от зовущего стола. Смотрела, как берендеевские девки украшают стены глиняными фонарями и гирляндами из огромных разноцветных листьев, засушенных загодя. Наверняка еще с лета собирали. Когда Крада не была вестой, и батюшка был жив, она тоже искала самые красивые и крупные листья, сушила их в стопке белья, чтобы остались ровными и гладкими, старательно хранила до Осенин.

Когда начало смеркаться, праздник уже был полностью готов. Зажглись огни в фонариках и огромные лучины на треножниках по всей берлоге, утопив ее в нежном, непривычно мерцающем свете. Берендеи сменили будничную одежду на нарядную — с густой вышивкой и яркими лентами. Берендейки нацепили бронзовые ожерелья и серебряные браслеты, парни пригладили лохматые головы пчелиным воском.

Расселились за столы, сначала чинно, а затем, когда опустевшие кувшины с медовухой наполнили уже третий раз, разговоры стали оживленнее, голоса — громче, а взгляды — горячее. Крада, от души отпробовав все, что выставили на стол берендеи, нашла глазами Волега и Лыня. Их посадили в разнобой, и девушка с удивлением увидела, что берендейки облепили и одного, и другого, то подкладывают пирожок, то подливают медовухи. Волег раскраснелся то ли от хмеля, то ли от девичьей заботы, изо всех сил сдерживал себя от непривычного оживления. Лынь, наоборот, казался очень спокойным, с удовольствием принимал знаки внимания, что-то шептал рослым берендейкам на уши, они смеялись, закрываясь нарядно расшитыми рукавами, каждой его шутке.