Да что бы вас… Сколько их всех за день ее навещают?

Уже привычным движением Крада скользнула под одеяло, вытянула руки вдоль. В светлицу зашли две девки с кувшином и тазом.

— Недавно же в порядок приводили, — буркнула одна, подходя в кровати, на которой замерла Крада.

Она крепче зажмурила веки. Послышался звук воды, льющейся в рукомойник.

— Пресветлейший был недоволен. Сказал, что плохо смотрим, — отозвалась другая, очевидно, погружая тряпку в таз. Раздалось бульканье. — Говорила же — от Ока не утаишь, что мазь для себя крадешь.

— Да я ж чуть-чуть, — на лицо Крады шлепнулась мокрая тряпка, и «беспамятная» чуть не взвыла.

Негодницы не подогрели воду, она оказалась просто ледяной.

— Все одно — лежит, как мертвая. Что добро-то зря переводить? Не говорит, не слышит, не видит. Разве что дышит, вот и вся ее заслуга. А мы тут распинайся, размывайся, растирайся…

— Так княжна ведь, — покачала головой вторая, которая сразу больше понравилась Краде.

— А кто это доказал?

Вторая шлепнула ладонью по руке наглой девки:

— Тише ты… Нагребешь, Настька, и себе, и мне на муки вечные. Самому Оку много лет пресветлейший князь поклоны клал, пока ему не соизволено было увидеть. Ты даже против Ока свой поганый язык распускаешь?

— Против Ока — нет. А вот пресветлейший не зря поклоны бьет, да себя дурным хлыстьем истязает. Грех на нем.

— Замолчи…

Но Настьку несло. Она даже перестала возюкать холодной тряпкой по лицу Крады (что ту невероятно обрадовало), и появилась возможность чуть приоткрыть один глаз.

Девка воинственно выпрямилась, руки в боки уперла.

— Моя бабка у княгини Мстиславы служила, рассказывала, сколько та, бедная, слез пролила. И бабку мою за то, что все знала, и сгубили по приказу твоего пресветлейшего.

— Молчи… — вторая уже шептала, срывающимся от ужаса голосом.

— Так а чего мне бояться? — хмыкнула наглая Настька. — Око видит, что правду говорю, а люди князя не узнают, если ты не донесешь. Покои Мстиславы в самом укромном уголке терема находятся, отсюда до остальных палат ни один звук не доходит. А знаешь почему?

— Не хочу знать, — первая девка закрыла уши и зажмурилась.

— А потому, чтобы никто рыданий Мстиславы не слышал, и того, как князь до смерти «долюбил» жену. Он знаешь ли, когда речь о княгине шла, просто бешеным становился, я слышала. Бабка моя, что знала это, померла сразу, как княгиня пропала. А крепкая старуха была, еще бы много лет прожила. Вот только как Мстислава исчезла, знаешь? И сама она или…

— Не говори!

— Ладно, — к лицу Крады притронулась теплая рука с чем-то мягким и липким. — Больше не буду.

Мазь для красоты. И пахнет незнакомо, но душисто, даже дух забирает. Приятно. Настька, словно оправдываясь, теперь водила ладонью мягко и нежно.

— Но вот только… Тут такое сами делают, а меня за несколько полумер мази — под испепеляющее Око? Справедливо ли?

— Не нашего ума дело — судить о справедливости. Будь рада, что из поломоек в службу княжне определили. Я так всем довольна.

— То-то и видно, что довольна. Только когда он и эту… «пропадет», нам, как моей бабке, голову выжгут.

— За что?

— А бабке? Просто за то, что знала…

Девки уже ушли, а Крада все лежала и переваривала услышанное. С тех пор, как она вышла за границы Заставы, узнала больше, чем за всю предыдущую жизнь. А только за это утро новости так уплотнились, не помещаясь в голове, что через них невозможно было нормально дышать. Стоило обрести слух, явь забурлила с новой силой, наверстывая упущенное. За все время молчания разом.

До девушки донесся легкий, уже знакомый вздох. Дух из старого зеркала старался опять привлечь ее внимание. Звал?

Крада подошла к не совсем своему отражению.

— Мстислава? — спросила почти уверенно.

Прекрасное лицо пошло волнами, оно явно хотело что-то поведать, но то ли боялось, то ли ему было трудно прорваться через темную пелену времени.

— Ладно, — сказала Крада. — Я тебя поняла. Когда сможешь, дай знать. Поговорим.

Она вернулась в постель, словно еще не належалась за все это время. Но правда заключалась в том, что Крада вдруг невыносимо устала. Глаза слипались, тело неведомая сила прижимала к земле. Все-таки нее только что свалился неподъемный груз чужих проблем. Но таких ли чужих?

Сквозь противное шипение в ушах, она принялась размышлять обо всем, что подслушала. Не случайно, нет. Целенаправленно подслушала.

Итак. Крада в Славии. В тереме пресветлейшего князя Насвета, который замучил свою Мстиславу до такой степени, что она то ли сбежала, то ли умерла, и теперь считает, что Крада — его дочь. Вернее, это показало ему само Око, и для сомнения пресветлейшего места не оставалось. Возможно ли, что Чаяна — и в самом деле сбежавшая княгиня, которой не повезло глотнуть вместе со свежим лесным воздухом стыти и все забыть? Батюшка и встретил не помнившую себя девушку в лесу, поэтому назвал первым именем, что пришло в голову. Как-то же ему нужно было ее звать, раз настоящего не знал.

Крада вздохнула. Ей не хотелось верить, что она сама — несчастный плод любви между родителями, один из которых — больной на голову, хоть и пресветлейший, а вторая просто ненавидела отца своего ребенка. Но разум говорил: вполне возможно. Где-то в его глубине мелькала названная сестра ведьмы Риты, которая тоже могла быть княгиней Мстиславой, если, судя по больным склонностям Насвета, он и ту не замучил до смерти.

Девушка вспомнила полный любви и нежности взгляд, которым князь смотрел на нее. А затем — его судорожные рыдания. Может, девки эти несправедливы, и Насвет и в самом деле души не чаял в Мстиславе?

Но что-то подсказывало Краде — лучше держать ухо востро, тем более теперь, когда слух к ней вернулся. Не нравилось что-то ей в глубине взгляда пресветлейшего. Муть там лежала какая-то. Нечистая. Зачем ему понадобилось ее из Чертолья «вызволять»?

То, что Волега послали именно за ней, у Крады теперь не оставалось сомнений. Только оказался он не очень приспособленный для такого дела. Слишком прямой. Слишком честный. Слишком верующий в это свое Око, которое все видит.

Крада сглотнула, вспоминая его спину, исполосованную шрамами. Будь на ее месте кто-то более хитрый и внимательный, раскрыл бы славийского посыльного, как только он очнулся.

А она…

— Я шальная, — вздохнув, призналась сама себе. — Такая шальная, что сунь мне в глаза подлость и вероломство, найду ему оправдание.

Должна ли она ненавидеть Волега? Наверное, да. Но не могла. Помнила все: и их долгий путь, когда они стояли спина к спине против недругов, и как он из-за ее добрых намерений опять резал себе грудь, чтобы зашить Око, и бился за нее с ратью Бойдана, княжьего брата.

И еще… Крада не знала: жив ли он.

Она сжала зубы, приказав себе не проклинать, и не оплакивать кречета, пока не узнает наверняка, что с ним случилось.

Прежде чем Крада «пришла в сознание» для всех в княжеском тереме, она еще пару дней не могла отказать себе в удовольствие поломать комедию. Об обретенном слухе она, понятно, никому не собиралась говорить, но и оставаться на некоторое время невидимкой было искушением, которому просто невозможно противостоять.

Но одним утром, когда вокруг нее с озабоченным видом хлопотали лечцы, она открыла глаза и громко вздохнула.

— Княжна пришла в себя, — один из лечцов почему-то тихо подтолкнул другого в бок.

— Да вижу, — тот уставился на девушку с недовольным выражением.

Затем он громко хлопнул в ладоши у ее уха, спросил:

— Слышишь?

Крада, натренировавшись за все это время оставаться безмятежной к их проверкам, бровью не повела.

— Не притворяется… — вздохнул лечец. — И что же нам теперь делать?

— Пресветлейший ждал чуда, — пожал плечами второй. — Мы лечим, а не колдуем. Око видело, как мы старались. Оно простит.