Крада капнула уже прямо из склянки в другое ухо, и звуки стали еще громче. Они давили на нее с двух сторон, и все замелькало перед глазами. Крада никогда не представляла, что можно отвыкнуть слышать. Так же как и ходить, и смотреть, и…

— Осторожнее, — негромко сказал Смраг-Лынь. — Не упади с непривычки.

Она услышала.

— Ты… — придвинулась к окошку, оглядываясь на дверь.

— Не бойся, — хохотнул змей. — Они уверены, что ты глухая и беспомощная, и почти не охраняют.

— Сколько я пролежала тут? — спросила Крада.

— Долго, — покачал головой Лынь. — Сначала вокруг постели все суетились лечцы, пытались привести в себя, а потом, видно, рукой махнули. То их целая куча крутилась, продохнуть негде, а сейчас пара осталась. Навещают раз в день, посмотрят, головами покрутят, поцокают, да и отчаливают. Девки еще приходят — обмывают, кормят.

— Лучше мне и дальше притворяться. Пока не пойму, что делать.

— Ну, ты даешь? — удивленно уставился на Краду Смраг. — Что делать? Да уходить отсюда нужно. Странно это все. Зачем ты князю пресветлейшему понадобилась, что он за тобой аж в самое сердце Чертолья сильника снарядил? И, кажется, не первого уже.

— Не знаю, зачем, — призналась Крада. — Только я и другого не знаю.

— Например?

— Например, зачем ты за мной увязался, Смраг-змей? Горынь-мост покинул, да еще и, скрываясь, следовал! Сожрать хотел?

— Вообще-то, да, Ярынь тебя сначала хотел сожрать, — признался Лынь. — Во мне некоторое противоречие образовалось. С одной стороны, на Смраге давний долг висит, не могу я тебя в опасности бросить. Защищать должен. А с другой — Ярынь плохо соображает, когда видит возможность кого-то сожрать…

— Ярка! — охнула Крада.

— Нет, нет, — Лынь отчаянно и даже с каким-то испугом замотал головой. — Вот от нее Смраг в любом обличье старается держаться подальше. Цела она и невредима, еще сама кого хочешь сожрет. Я к ней и на пушечный выстрел не подойду.

— А давний долг…

— Тссс, — перебил ее Лынь, насторожившись. — Идет кто-то…

И в самом деле, издалека послышались приглушенные шаги. Лицо Лыня исчезло из окна, Крада метнулась к кровати. Вытянулась на постели, одеяло набросила, прикрыла глаза, оставив только маленькую щелочку, чтобы подглядывать.

В светлицу вошел тот самый человек, который сидел у ее ложа в день, когда Крада впервые здесь очнулась. За ним тянулся шлейф прислужников и ратаев, только он на пороге сделал им знак рукой, чтобы отстали.

— Но пресветлейший князь… — один из ратаев, видимо воевода, попытался возразить.

— Оставь, — голос тихий, но властный, с таким не поспоришь.

Дверь за серебряным плащом закрылась, и они оказались в светлице одни — пресветлейший князь и Крада.

— Девочка моя, — он опустился на край постели так же, как в прошлый раз.

Голос мягкий и такой нежный, что дух захватывает, и ком подбирается к горлу.

— Мстислава, душа, где ты? — он тронул Краду за руку, и пальцы его были очень горячими, и дрожали.

Князь точно говорил о своей жене. Крада вспомнила, как Волег рассказывал о пропавшей княгине. Пресветлейший явно очень по ней до сих пор скучает, только какая связь между Мстиславой и Крадой? И… Смраг сказал: князь специально посылал своих наведчиков, чтобы привести Краду из Капи. Обидно, что не успела расспросить змея об этом. Она вообще не успела ни о чем расспросить!

— Вот и дочь нашу я вернул, ведь обещал же, обещал, и вернул, чего бы мне это не стоило!

Пресветлейший считает, что она, Крада, его дочь? Это безумие! Он явно съехал с глузду, если так можно говорить о пресветлейшем князе Славии.

— Она похожа на тебя, хоть и не так прекрасна…

А это уже обидно. Рука Крады дрогнула. Князь впился в нее глазами.

— Ты меня слышишь? Мстислава, ты можешь говорить со мной через эту девочку?

«Каким интересно образом?» — подумала Крада. Чего он вообще от нее хочет? Почему он говорит с ней о княгине?

— Я не хотел погубить тебя, — сильный и красивый человек плакал, хватаясь за руки Крады, и от его рыданий становилось настолько жутко, что она была готова раскрыть себя, только бы больше не слышать его срывающегося голоса. — Как я мог! Это такая мука, когда мечта постоянно ускользает, дразнит призраком… Почему ты ни разу не снилась мне?

Его лицо некрасиво перекосилось, казалось, будто оно покрылось трещинами. Странно было видеть уже немолодого человека, страдающего от столь безумной и безнадежной любви.

— Видит око, на что я готов, лишь бы снова быть с тобой! Я поклялся принести ему любые жертвы, чтобы ты восстала в этой девочке, кровь от плоти твоей! И что опять за напасть, когда я нашел… Поговорить с тобой так и не могу, расспросить, почему ты покинула меня, что с тобой случилось там… С этим…

Лицо перекосила злоба.

Был ли сумасшедшим этот человек? Но точно — очень несчастным.

Пока он не сделал ей ничего плохого, наоборот, устроил ей такую богатую горницу и лечить ее пытается, и девки, как говорил Смраг, кормят ее и умывают, вон она, Крада, кажется даже и не похудела вовсе.

Только от слов его веяло невыносимой жутью, за такой гранью, что девушка никогда и не слышала. Да, существовали где-то умруны, которые поднимали покойников, и упыри, питавшиеся живой человечьей плотью, но чтобы через одного человека собирались говорить с другим против его воли — этого никто Краде никогда не рассказывал. Что вообще в этой Славии происходит?

— Ты не просто ушла, ты забрала мою душу…

— Пресветлейший князь, — раздался просящий голос из-за двери. — Срочные бумаги, нельзя откладывать.

Он отпустил руку Крады, резко поднялся, тут же изменившись в лице. Неприступная маска власти накрыла лик, никто через мгновение не смог бы догадаться, что совсем недавно он рыдал и говорил такие безнадежно тоскливые слова.

— До встречи, Мстислава, — сказал князь Наслав и вышел.

А Краду пробило крупной дрожью. Даже высыпало на лбу каплями пота. Хорошо, что реакция пришла с опозданием, она все-таки не раскрыла себя.

Девушка покосилась краем глаза сначала на открытый проем, задернутый плотными занавесями, затем на окно. Лицо Лыня не сияло там, змей испарился. Прислушалась. В коридоре отшумели шаги пресветлейшего князя, стало тихо.

Крада с удовольствием потянулась — притворяться обездвиженной трудно. Тело быстро затекло, требовало немедленных движений.

В светлице до появления Крады явно кто-то жил. Здесь все оставили так, как при прежней хозяйке, даже мелочи: перо в засохшей камеди на туалетном столике с медным зеркалом, на подоконнике — красивая резная шкатулка явно из-под драгоценностей, на подставке — запыленные и пожелтевшие от времени причудливо вышитые одежды. Платья, сарафаны, короткие епанчи на лямках. Все богатое, только старое. Его берегли, но не пользовались. Кажется, даже не прикасались.

Крада подошла к столику, наклонилась над зеркальной поверхностью. Оно тоже было старым и затертым, изображение мутило — и от старости зеркала, и от слоя скопившейся пыли. Смутно угадывались черты Крадиного лица. Но что-то было не так…

Девушка вгляделась. Изображение улыбалось ей лицом незнакомой женщины, еще молодой, но с навечно печальными глазами. Незнакомка была очень похожа на Краду, но только на первый взгляд, общим очертанием, на самом деле и глаза — больше, и срез подбородка изящнее, и вокруг пухлого рта образовалась складка, которой у Крады не было.

Зеркалица!

А еще говорят, что в Славии всех нелюдей прогнали, а тут в самом сердце княжеского терема. Хотя, если по правде, суть зеркала не совсем как бы нелюдь. Чистый дух, который привязывается к месту. Зеркалицы-то как раз и не любят иной народец, поэтому ни домники, ни навки, ни кто-либо еще из этой братии в зеркалах не отражается.

— Ты показываешь мне прежнюю хозяйку? — спросила Крада.

Тихий шорох словно от сквозняка прошел по горнице, изображение мелко зарябило. Из зеркала вырвался легкий вздох, невесомый, как облачко.

В коридоре вновь послышались приглушенные расстоянием шаги. Они приближались к горнице — семенящие, не похожие на поступь князя Наслава. И даже не женские — девичьи.